Я пробыл в Черногории всего два или три дня, и потому могу дать тебе, любезный читатель, только краткое и, возможно, неверное описание сего славянского народа. Черногорцы принадлежат к числу тех особенных наций, целью и смыслом жизни которых является война. Таковы были древние спартанцы и варяги, а ныне к их числу принадлежат еще казаки и чеченцы; такие народы живут не земледелием и не торговлей, а грабежом ближайших соседей; для них привычное дело – пойти в набег; они делают это с тою же ленивой зевотой, с которой люди идут на охоту или рыбную ловлю. Здесь более всего ценят крепких мальчиков и уже с семи-восьми лет учат их владеть оружием. Успех в черногорском обществе определяется не размерами дома и полей, не чином или наградой, а тем, удачлив или нет был черногорец в разбойном нападении на какой-нибудь мирный албанский город; ежели черногорец привез из похода пару дорогих персидских бусин или кешмировый[256] платок для своей невесты, это может составить ему женскую симпатию; причем сам платок и бусины уже через пару дней будут забыты или потеряны; имеет значение не богатство, а тот факт, что мужчина рисковал жизнью ради подарка и подтвердил фортуну.
Черногорские женщины, хоть и пользуются большим уважением, совершенно бесправны. «Слышь, ты! принеси, ты! эй, ты!.. разве не слышишь…» – вот обыкновенное обращение мужа к своей жене. Ежели муж застанет жену с любовником, он отрубит ей нос; мне рассказывали историю о том, как некий воевода догнал убежавшую с любовником жену, убил в поединке соперника, а жену закутал в кусок полотна, вымазанного салом и дегтем; потом он поджег полотно и хладнокровно любовался картиною погибели своей супруги, попивая из кубка вино. Пока мужчины воюют, женщины должны вести все домашнее хозяйство, стирать, убирать по дому, шить обувь и обрабатывать виноградники; правда, им запрещено пахать, пахота, как и война, считается исключительно мужским занятием; «Бог смеется, когда женщина пашет», – говорят черногорцы.
При всем том нет для черногорцев большего оскорбления, нежели оскорбление его жены, что является постоянным поводом к войне с турками или шкодерским пашой. В Турции и Албании просто не понимают, что нельзя относиться к черногорке так же, как к потуреченке; стоит сказать ей грубое слово, как она уже вспыхивает своими черными глазами, и вскоре вы обнаруживаете свой город осажденным всею Черногорией, свои крепости – разрушенными, а виноградники – сожженными. Черногорцы не прощают никого и ничего; они помнят всё, даже если бы речь шла о самых древних и забытых событиях.
– Проснись же! Я нашел тебе проводника…
Я протер слипшиеся глаза. Предо мною стояли Войнович и высокая светловолосая девушка с кнутом в руке, с голубыми и широкими, как у покойного Эмина, глазами; настоящая славянка, судя по очертаниям лица, если не считать по-восточному больших, как будто подбитых пухом губ. Ей было всего лет шестнадцать или семнадцать; на ней была вышитая крестиками и еще какими-то причудливыми узорами сорочка с широкими рукавами, рдяной, тоже вышитый сукман[257], а на ногах – кожаные сандалии, наподобие мокасин, которые я видел в книжках про американских дикарей. Лицо ее было строгим, суровым, и напомнило мне чем-то лютеранку Софью Ивановну, начальницу Смольного.
– Это Каля, – сказал Войнович, – она поможет тебе перебраться в русскую армию, через Метохию[258] и Болгарию.
Я поблагодарил его.
– Збогом, брат! – трогательно, но как-то привычно произнес Войнович, пожав мне руку и приобняв. – Может быть, еще встретимся… Во дворе лошадь, а в седельных сумках – весь необходимый провиант… А мне нужно назад, к морю, прости…
Гардемарин щелкнул штиблетами и вышел на улицу; я увидел в окно, как он садится на коня и уезжает.
– Почему он такой? – задумчиво проговорил я ему вслед. – Ласковый, но как будто обиженный. Как ежели бы у него была какая-то рана на душе…
– Ацко искал стать монахом, – сказала Каля. – Но архимандрит Мркоевич изринул его… Войнович поборолся с одним мужем, а по монашескому уставу така творить не може… А как раз в ту годину приехал русский служитель, и Ацко уплыл воевать на Бяло море…
Эта Каля очень странная, подумал я, и говорит почему-то на церковнославянском языке, как попадья.
В том же годе, госпожа моя Дарья Григорьевна, наши пираты и гардемарины осадили сирийский город Бейрут.
