– Кушай, – Войнович подложил мне еще
Мне понравилось, что он говорит со мною на «ты», как говорили при старых царях, когда не было еще так заметно французское влияние. Впрочем, Магомет тоже всегда говорил со мною только на «ты», как ежели бы он был не моим современником, а, скажем, современником Петра Великого или хотя бы Анны Иоанновны.
– Не жнаю, – сказал я, жуя. – Я еще об этом не думал. Высплюсь…
– Да нет же! – засмеялся гардемарин. – Что ты будешь делать после того, как поешь и выспишься? Куда поедешь? Какие у тебя предписания коллегии на этот счет…
– Вернусь в Венецию, наверное, – я почесал репу; никаких указаний на случай похищения Батурин мне, разумеется, не давал. – Нужно срочно сообщить в Петербург о заговоре…
– Я уже сообщил, куда следует, – сказал Войнович, – графу Алексею Григорьевичу Орлову, своему непосредственному начальнику…
Я недовольно поморщился. Суть всей слежки за Пане Коханку, а впоследствии и за княжной, и была-то поначалу только в том, чтобы обскакать Орловых и подать Екатерине Алексеевне на блюде докладную записку: так, мол и так, государыня, партия Паниных пресекла измену в корне…
Да и черт бы с ним! В конце концов, я служу не Панину и не Батурину, и даже не императрице Екатерине, а ежели подумать, то и не Романовым, – я служу России…
– Я поеду в Лейпциг, – сказал я. – У меня там невеста… Если она не забыла меня за этот год, конечно…
Господи, Фефа! Ведь она
– В Лейпциг тебе нельзя, – Войнович встал, сложил руки за спиной и задумчиво посмотрел в окно. – Тебя поймают на первом же перекрестке. Кто-то узнал о том, что русские ездят в Ливорно через Лейпциг, по имперской дороге[252], и теперь нельзя проехать, не наткнувшись на турецких шпионов, или даже на обыкновенных разбойников, которые сообразили, что человек, едущий ко флоту, едет, как правило, с приличной суммой денег…
Я почти не слушал его. Слезы наворачивались на глаза. Я должен узнать, что с Фефой… Ведь княжна грозилась подослать к ней французов; а что если она и в самом деле исполнит свою угрозу, теперь, когда я сбежал… Но как, как это сделать?
Я телевизор, подумал я, и могу видеть что захочу.
– Wake up, Basil, come on! No time to sleep…[253]
Высокий англичанин, дергавший Василия Яковлевича за голую лодыжку, показался мне знакомым. Ба, подумал я, да это же тот самый путешествующий английский лорд, который купил в Венеции мою картину…
– Отвяжись, английская морда! – закричал Батурин по-российски. – Я спать хочу! Leave me alone, understand?[254]
– Ах так…
Это же наша венецианская гостиница! Англичанин вышел в коридор, взял ведро с водою, вернулся в комнату и, ничтоже сумняшеся, вылил жидкость Батурину на голову. Батурин вытаращил глаза, схватил шпагу, валявшуюся рядом с кроватью, и начал махать ею, в одних подштанниках.
– Слава богу, очухался! – сказал по-английски путешествующий лорд, усаживаясь в кресло и не обращая никакого внимания на беснующегося Василия Яковлевича; тот, действительно, поорал еще минуты две, а потом бросил шпагу и уселся на мокрой постели, обхватив руками голову. Очевидно, он был с похмелья.
– В сегодняшней газете пишут, – все так же бесстрастно произнес англичанин, – что княжна Тараканова, истинная наследница русского престола, возвращается в Италию.
– Закажите по этому поводу фейерверк, – недовольно пробурчал Батурин. – И зачем я только послушался вас, Тейлор! Мы облазили все венецианские порты, а княжна, оказывается, пряталась в Рагузе, у французского посла. Кости бедного юнкера Мухина сейчас лежат, наверное, где-нибудь на дне Которской бухты и гниют…
Я здесь, я жив, закричало все мое существо.
– Да успокойтесь вы, в самом деле, хватит себя казнить, – сказал Тейлор. – Жив ваш студент. Пока вы дрыхли, я навестил одного старого иудея в Каннареджо, моего приятеля. Ваш Мухин бежал. У княжны случился по этому поводу нервный припадок, она три дня кричала и била посуду. Право, мне стало интересно. Отчего такое внимание к какому-то мальчишке? Он что, тайный сын вашей императрицы Екатерины? Я слышал, у нее есть внебрачный ребенок, да, и он тоже воспитывался в пансионе в Лейпциге. Всё сходится…
– Не придумывайте чушь, – отвечал Батурин. – Хотя в чем-то вы правы: Мухин, действительно, был зачат во грехе… Но чтобы посуду бить… Тут что-то не так. Возможно, княжна бесилась по другому поводу…
