Он протянул мне руку, а когда я ответил рукопожатием, он вдруг резко дернул руку на себя, а потом прижал меня к мачте с косым парусом.
– Забавно, – с подозрением проговорил он. – Мы укусывали увидеть русского представника, а вместо этого со стены падает немачки страшило в польском платье… Обыщите его…
– Прекратите немедленно! – закапризничал я. – Я тайный сотрудник коллегии иностранных дел! Что вы себе позволяете, мичман…
Тем не менее, меня раздели чуть ли не догола.
– Крст! – закричали матросы. – Погледайте, у него на врату православный крст! Он свой, славянин…
– Приношу свои извинения, – отдал мне честь Войнович. – Ваша княжна не первая самозванка в этих краях…
– А кто был первым?
– Неважно, – равнодушно сказал мичман. – Кто был, того уже нема…
Тем временем на берегу зажглись факела, раздались выстрелы.
– Поднимайте якорь! – крикнул кто-то. – Ветар дува с Балкан!
Далее же, госпожа моя Дарья Григорьевна, произошли весьма знаменательные события. Новый царь объявил о начале реформ. Перво-наперво запрещалось всем черногорцам враждовать между собою, на смену старинному праву мщения пришли наисуровейшие законы и вместо Божьего суда судить стали двенадцать судей, как в древнем Израиле. Во-вторых, была проведена перепись, определившая население Черногории в семьдесят тысяч человек. В-третьих, был подвергнут сомнению авторитет митрополита Саввы; самозванец обвинил его в тайном пакте с венецианцами и присвоении трех тысяч рублей, ежегодно получаемых им от российского правительства.
Как-то раз в Дольние Брчели приехал всадник с грамоткой, в грамотке сообщалось, что с сего дня Черногория объявляется самостоятельным государством, право в которой вести войну и дипломатику принадлежит теперь не владыкам Цетинского монастыря, а великому государю Петру Федоровичу. Услышав сию грамотку, я справедливо возмутился.
– На каком основании, – сказал я, – сделаны сии кощунственные выводы? Все деньги, которые были обещаны нашему народу императрицей Елисаветой Петровной, идут на содержание православных церквей и монастырей…
– На основании самодержавной воли, – дерзко отвечал глашатай; грузный, будто набитый соломой, он был похож на медведя, вылезшего из берлоги, чтобы поискать рядом с людьми чего-нибудь съестного. – Наш законный царь Петр Федорович теперь полный распорядитель этими деньгами. Кто хочет оспорить волю его величества, тот познакомится с вот этою саблей…
– Какой забавный поворот! – дерзко воскликнул я (ведь я был совсем еще вспыльчивый и религиозный юноша, госпожа моя Дарья Григорьевна). – Получается, вы пометили всю Черногорию числом зверя, отсекли церковь от государства, а теперь еще и желаете наложить руку на русскую благотворительность…
– Ацко! – закричали монахи и сам архимандрит. – Не спорь с государевым посланником… Это Горан Васоевич из Брды, он тебя зарубит, дурак!
– Он мне не государь, – сказал я. – Он знахарь, батрачивший у Вука Марковича, его истинное имя Шчепан Малый, и истинная цель его состоит в том, чтобы разрушить нашу страну, выдернув из нее ее православное сердце, ибо другое, тайное имя сего самозванца – антихрист, человек греха и сын пропасти…
– Шчепан объединил страну, – схватился за саблю и заскрежетал зубами Васоевич. – Черногорцы, дотоле враждовавшие беспримерно, примирились и простили один другому все обиды. Теперь, объединившись, мы можем противостать магометанам, захватившим нашу землю. Ты шелудивый щенок и не был еще зачат даже, когда шкодерский паша напал на Брду. Послушавшись совета митрополита Саввы, мы предложили шкодерскому паше мир и послали сорок своих лучших воинов на переговоры, и что же из сего миротворчества произошло? Паша отрубил всем головы, а потом пленил и продал в рабство четыреста женщин, и среди них мою мать и сестер. В тот день я поклялся отомстить за поруганную честь. Кто ты, чтобы указывать мне, чего я не должен делать?
– Я Ацко Войнович, – горделиво сказал я.
– Венецианский прихвостень! – сплюнул Васоевич. – Вы давно продали Черную гору которскому проведитору…[251]
С удивлением раскрыв глаза, я смотрел на Черногорию, эту балканскую Сечь – удивительное разбойничье гнездо в самом центре Европы. Всё вокруг казалось каким-то родным и знакомым: православные церкви, грязь на улицах, вечно пьяные мужики, женщины с бельевыми корзинами и даже лай собак и петушиное кукареканье как бы говорили, что я среди своих. Чуждыми выглядели только покрытые лесом склоны гор, и еще ружье у каждого второго встречного сообщало о том, что я нахожусь не в срединной России, а на пограничье, где идет постоянная война, вроде Кавказа или донской станицы.
