– Бедный Вальдемар, – сказала она задумчиво. – Его сердце, должно быть, очень страдает, Филип!
Эррингтон вопросительно посмотрел на супругу.
– Понимаешь, мой отец написал о «красной плащанице», – продолжила она. – Это означает, что он был похоронен так же, как и многие из древних норвежских королей. Перед самой смертью его подняли с кровати и поместили на борт его собственного судна, чтобы он испустил дух там. Затем судно подожгли и вывели в море. Я всегда знала, что он этого хотел. Все это, вероятно, сделал Вальдемар. Я видела пламя на водах фьорда в ту ночь, когда вернулась домой! О, Филип! – Тельма с нежностью устремила взгляд на супруга. – Все это было так ужасно! Я совсем отчаялась! Мне хотелось… Я хотела… Я тоже молила Бога о смерти! Мир опустел – мне казалось, что в нем не осталось никого и ничего!
Филип, который все еще сидел у ног жены, обнял ее и привлек к себе.
– Моя Тельма, – прошептал он, – в мире
– Ах! Но она – это все, – тихонько ответила Тельма.
Так ли это в самом деле? Действительно ли Любовь – это единственное, ради чего стоит жить и за что стоит умирать? Она ли то, что способно сделать нас счастливыми среди сменяющих друг друга множества теней, с которыми мы сталкиваемся во время нашего короткого земного существования? Можно ли именно ее считать самым ярким из всего, что предлагает нам темная, полная борьбы жизнь?
Сигурд думал именно так – и умер, чтобы доказать это. Так же думал и Филип, когда, снова оказавшись дома, в Англии, вместе со своим «сокровищем земли полуденного солнца» – Тельмой. Она, словно роза, омытая дождем, снова засияла красотой и грацией, радуя мужа своим счастьем, которое безошибочно читалось в ее глазах и в подобной летнему солнцу улыбке на ее лице.
Так же считал и лорд Уинслей. Он проводил зиму в Риме с женой и сыном. Там, среди теней Цезаря, закончились его долгие мучения, и он вновь обрел то, что, казалось, потерял навсегда, – любовь и привязанность собственной жены. Клара, мягкая и кроткая, с еще не исчезнувшей из ее когда-то беззаботно сверкающих глаз тенью горя и глубочайшего раскаяния, стала теперь совсем другой Кларой. Она очень сильно отличалась от той дерзкой красавицы, которая занимала такое заметное место в высшем свете Лондона. Она везде демонстрировала чуть ли не застенчивость, постоянно находясь рядом с супругом, словно боялась потеряться, если отойдет от него. А когда его с ней не было, она все свое внимание посвящала сыну, по отношению к которому проявляла нежность, родительское тщеславие и гордость. За эту внезапную перемену, пусть и случившуюся с таким опозданием, сын сторицей платил ей откровенностью, вполне присущей его пылкому характеру. Клара написала Тельме письмо, попросив у нее прощения, и получила его в ответном послании, которое оказалось таким теплым и душевно щедрым, что леди Уинслей прорыдала над ним целый час или даже больше. Тем не менее она чувствовала, что никогда больше не сможет смотреть в прекрасные, честные, бесхитростные глаза Тельмы, выдержать ее присутствие и назвать ее подругой – их отношения закончились. Но даже между ними Любовь все же осталась, пусть даже с несколько увядшими крыльями и с неуверенной, сомневающейся улыбкой. Да, это все же была Любовь…
Надо сказать, что Любовь, как бы ею ни злоупотребляли и как бы плохо с ней ни обращались, – это очень терпеливое божество. И она способна творить чудеса даже тогда, когда кто-то очень сильно пострадал от незаслуженных душевных обид. Даже несчастный Эдвард Невилл, покинутый супругой муж Вайолет Вер, услышав, что популярная актриса внезапно умерла в Америке во время приступа белой горячки, вызванного злоупотреблением спиртным, сумел благодаря методике, известной только Любви и ему, забыть ее непостоянство. Стерев из памяти тот факт, что он лично много раз видел ее в театре «Бриллиант», он научился думать о ней лишь как о жене, которую когда-то обожал и которая, как он сам себя убедил, умерла в молодом возрасте.
Любовь также показала свою твердую руку и жизнелюбивому Пьеру Дюпре. Он давно уже легкомысленно играл с этим чувством – и в конце концов влюбился всерьез. В самый разгар сезона в Париже он ввел свою невесту в высшее общество французской столицы. Это была очаровательная миниатюрная женщина с искрящимися глазами и на редкость белыми зубами, которая прекрасно говорила по-французски, но, вопреки рекомендациям Бриггза, без «ахсента». В этой маленькой элегантной женщине едва ли удалось бы узнать Бритту, которая с удовольствием смеялась, болтала и танцевала в лучших салонах Парижа, пленяя всех вокруг. Но это тем не менее была она, и вела она себя, в общем, так же, как и всегда. Ее муж исключительно гордился ею – он обожал показывать на нее, как на нечто невероятно ценное, уникальное и говорить:
