– Я была очень злая! – заявила она с таким забавным ужасом, что ее супруг рассмеялся. – Теперь, когда я оглядываюсь назад на все это, я думаю, что вела себя очень плохо! Мне не следовало сомневаться в тебе, мой мальчик, – ни за что, несмотря ни на каких леди Уинслей. Бедный, бедный мистер Невилл! Он, вероятно, так несчастен! Но ведь то письмо было написано твоим почерком, Филип!
– Ну конечно! – ответил Эррингтон успокаивающим тоном. – Нет ничего удивительного в том, что ты подумала обо мне ужасные вещи! Но ты ведь никогда больше этого не сделаешь, верно ведь, Тельма? Ты поверишь в то, что именно ты – главное в моей жизни, ее центр, что радость и счастье всего мира для меня в тебе?
– Да, поверю! – тихо и гордо ответила Тельма. – Хотя все остается по-прежнему, мне вечно кажется, что я тебя не стою! Видно, мне надо стать очень самодовольной и убедить себя в том, что я представляю собой большую ценность! Может, тогда я все лучше пойму и буду умнее.
Филип снова расмеялся.
– Кстати, о письмах, – сказал он вдруг. – Вот это я написал тебе из Халла – а оно дошло сюда только сегодня. Где оно задержалось – это какая-то тайна. Тебе нет смысла читать его – все, о чем там написано, ты уже знаешь. А вон там, на полке, лежит еще одно письмо, и адрес на нем написан твоим почерком – похоже, его даже не открывали.
Взяв в руку письмо, Филип протянул его Тельме. Как только она взглянула на него, лицо ее резко погрустнело.
– Это то, которое я написала отцу перед тем, как уехала из Лондона, – сказала она. Глаза Тельмы снова наполнились слезами. – Оно пришло слишком поздно!
– Тельма, – сказал сэр Филип очень тихо и ласково, – ты хочешь… то есть выдержишь ли ты… ты сможешь прочитать последние слова, адресованные твоим отцом тебе? Он писал это письмо на смертном одре и отдал это письмо Вальдемару…
– О, дай мне взглянуть на него! – со слезами в голосе произнесла Тельма. – Отец, дорогой отец! Я знала, что он перед смертью не мог оставить меня без единого слова напутствия!
Сэр Филип с благоговением развернул листок бумаги, который этим утром ему передал Свенсен, и они вместе с Тельмой прочли прощальное послание Гулдмара. Вот оно:
«Тельма, моя любимая!
Меня наконец призвали, чего я ожидал, и двери Вальхаллы открыты, чтобы принять мою душу. Думаю, ты не будешь удивлена, узнав, что я ухожу с радостью! Будучи старым, я тоскую по юности – вечной юности, когда с тобой навсегда остаются сила и острота ощущений. Я прожил достаточно долго, чтобы познать однообразие этого мира. Хотя в нем есть много всего, чтобы порадовать сердце и глаз человека, но при той неугомонности, которая всегда была мне свойственна, я все еще хочу покорять новые моря и видеть новые земли, где светит солнце, которое никогда не гаснет. Не горюй по мне – ты ведь помнишь, что я, в отличие от христиан, вижу в смерти величайший триумф жизни. Поэтому ты не должна жалеть о том, что я испытываю желание осушить кубок забвения, предлагаемый богами. Я оставляю тебя, не испытывая чувства горя, потому что ты находишься под защитой и в безопасности, – сила любви твоего супруга защитит тебя и твою добродетель. Благословляю его и тебя! Служи ему, моя Тельма, послушно и со всем возможным старанием, как я тебя учил, тем самым выполняя главное предназначение женщины. Держи свою честь незапятнанной и живи так, чтобы в твой собственный смертный час ты могла уйти из жизни с такой же легкостью, как певчая птица, которая взлетает навстречу солнцу! Я ухожу счастливым. Если ты прольешь хоть слезинку в память обо мне, то это будет неправильно – плакать не о чем. Вальдемар обеспечит мне красную огненную плащаницу и океан в качестве могилы, как было принято у моих предков, но не расспрашивай его о подробностях моего последнего путешествия – он всего лишь помогал мне, и его душу до самого ее дна потрясло это горе. Не беспокой его – он потом получит свое вознаграждение. А сейчас прощай, любимое дитя мое, услада моей старости. Благодаря тебе моя последующая жизнь будет еще ярче! Все прощания должны быть краткими. Мы ведь встретимся снова, ты, я и Филип, и все, кто любил или любит друг друга. Путешествия на небесах могут совершаться разными путями, но итог один – триумф, бессмертие! Да пребудет мир с тобой, твоими детьми и детьми твоих детей!
Несмотря на слова храброго язычника о том, что слезы чуть ли не оскорбят его память, они так и закапали из глаз его дочери, когда она принялась снова и снова целовать строки, написанные его рукой незадолго до смерти. Эррингтон не знал, какое чувство владело им в этот момент более всего – горе, вызванное смертью сильного, умного, благородного человека, или же восхищение силой его духа, которая позволила ему встретить смерть с радостью. Он не смог удержаться, чтобы не сравнить жизнь фермера с жизнью сэра Фрэнсиса Леннокса, насквозь фальшивого человека, который ложью погубил свою душу. Наконец Тельма немного успокоилась и негромко заговорила.
