Холодный, презрительный взгляд, которым девушка окинула священника, казалось, мог бы превратить любого менее спесивого и самовлюбленного человека, чем священник, в глыбу льда. Но не мистера Дайсуорси.
– Что вы хотите этим сказать? – резко спросила Тельма, в голосе которой, однако, послышались нотки удивления.
Преподобный потупил маленькие, как у хорька, глазки, полуприкрыв их веками с редкими ресницами, и под суровым взглядом Тельмы сконфуженно заерзал на скамье.
– Вы непохожи на саму себя, моя дорогая фрекен! – сказал он умильным голоском, успокаивающим жестом подняв ухоженные ладони. – Обычно вы говорите открыто и откровенно, но сегодня вы – как бы это сказать – какая-то скрытная! Да, назовем это так – скрытная! Да-да, вы не можете не понимать, о чем я говорю! Все местные жители судачат о вас и об этом джентльмене, в обществе которого вас часто видят. Что касается сэра Филипа Эррингтона – вы ведь знаете, как быстро у нас распространяются слухи – то поначалу, когда его яхта только причалила сюда, он планировал отправиться к Северному мысу, и он должен был сделать это много дней назад. Честно говоря, я думаю – и точно так же думают и многие другие неравнодушные к вам люди, – будет лучше, если он как можно быстрее покинет этот мирный фьорд. И чем меньше он будет общаться с местными женщинами, тем больше у нас будет шансов избежать какого-нибудь скандала.
Тут мистер Дайсуорси набожно вздохнул.
Тельма посмотрела на него с изумлением.
– Я вас не понимаю, – холодно сказала девушка. – Почему вы говорите о каких-то других людях, якобы неравнодушных ко мне? Других, кто вроде бы заинтересован во мне и в том, что я делаю? А с какой стати кто-то должен иметь ко мне какой-то интерес? И какое имеете к этому касательство вы? Все это какая-то чушь, кому какое до меня дело?
Мистер Дайсуорси слегка разволновался. Он чувствовал себя как бегун, приближающийся к финишной ленточке.
– О, не будьте к себе несправедливы, мой дорогая фрекен, – сладко пропел он, стараясь придать своему голосу нотки нежности. – А вы действительно несправедливы к самой себе! Это просто невозможно – по крайней мере, для меня – не иметь к вам никакого интереса, хотя бы исходя из воли Господа нашего. Меня до глубины души беспокоит то, что я вижу в вашем лице одну из неразумных дев, свет души которых может погаснуть из-за отсутствия поводыря, способного их спасти. Мне больно видеть, как вы, словно наивная овечка, блуждаете в темноте ложных представлений и греха, не опираясь на руку того, кто может вывести вас на верный путь и не дать упасть в ужасную пропасть! Правда, правда! Моя душа болит за вас, как болит душа у матери за ее ребенка. Я с радостью спасу вас от козней зла, я с радостью… – Тут священник на секунду умолк и, вынув носовой платок, промокнул им глаза, словно был не в силах сдержать рвущиеся наружу эмоции. Выглядел он при этом крайне неубедительно, словно продавец, выступающий за принятие грабительского по отношению к покупателям закона. – Но сначала, прежде, чем я займусь исполнением моего скромного желания спасти вас, до того, как я продолжу этот разговор, мне надлежит исполнить волю Господа!
Тельма чуть наклонила голову, словно хотела сказать: «Ну, ладно, давай, только побыстрее». Затем она прислонилась спиной к одному из столбов крыльца и стала нетерпеливо ждать.
Мистер Дайсуорси снова заговорил, но теперь его голос звучал напыщенно и высокопарно:
– Вы говорите, что фигурка, которую я только что вам вернул, принадлежала вашей несчастной матери…
– Она не была несчастной, – негромко произнесла, прервав священника, девушка.
– Ах, ах! – покивал преподобный с видом превосходства мудрого человека. – Это вам так кажется, вы так думаете. Но вы были слишком молоды, чтобы судить о таких вещах. Она умерла…
– Я присутствовала при ее смерти и видела, как это произошло, – снова перебила преподобного девушка, в словах которой прозвучала задумчивая нежность. – Она улыбнулась и поцеловала меня. Потом она положила свою худую, почти бескровную руку на это распятие и, закрыв глаза, погрузилась в сон. Мне потом сказали, что именно в тот момент она умерла. Так что я тогда узнала, что смерть может быть красивой!
Мистер Дайсуорси, не удержавшись, негромко кашлянул, удивившись и не поверив услышанному. Он не любил проявлений сентиментальности в людях, каким бы образом она ни выражалась. Слова, задумчиво сказанные девушкой, вызывали у него приступ раздражения. Смерть «красивая»? Тьфу! Смерть внушала ему больший ужас, чем что бы то ни было другое. Он понимал, что она неизбежна, и считал ее, так сказать, неприятной необходимостью, но старался думать о ней как можно меньше. Хотя в своих проповедях он часто говорил о мирном упокоении души и о радостях существования на небесах, в которые он также совершенно не верил, он ужасно боялся болезней и бежал, словно испуганный заяц, отовсюду, где проходил слух о каких-то инфекционных недугах. Никто и никогда не видел его у постели умирающего. Теперь, реагируя на последнюю реплику Тельмы, он набожно кивнул и, потирая руки, сказал:
