И преподобный сложил вместе пухлые ладони, всем своим видом изображая восторг и ликование, что выглядело крайне непривлекательно.
Он был невероятно нелеп. Неуклюжие ноги с вывернутыми внутрь коленями, которые, казалось, вот-вот подогнутся, не выдержав веса тучного тела; дурацкое выражение на толстом, заплывшем жиром лице, которому полагалось выражать любовное томление, – все это вызвало бы у большинства женщин смех. Но Тельма была слишком возмущена, чтобы видеть все происходящее в юмористическом свете.
– Люблю вас? Да вы, видно, сошли с ума! Я скорее умру, чем выйду за вас замуж! – воскликнула она, не скрывая отвращения.
На лице мистера Дайсуорси проступила злость. Его маленькие глазки мстительно сверкнули. Однако он сдержал свою ярость и не дал ей выплеснуться наружу, а потому в ответ лишь улыбнулся, потирая руки.
– Давайте успокоимся, – сказал он примирительным тоном. – Что бы мы ни делали, давайте сохранять спокойствие. Не будем сердить друг друга! И в первую очередь давайте обсудим наш вопрос в благожелательном ключе и без раздражения, без ненужной горячности. Мне было больно слышать ваши последние слова, которые, если понимать их буквально, могут означать, что вы отвергаете мое благородное предложение. Вопрос в том, действительно ли они означают именно это? Я просто не могу поверить и не верю, что вы станете так необдуманно мешать собственному спасению. – Тут мистер Дайсуорси скорбно, но без враждебности покачал головой. – Более того, фрекен Тельма, хотя мне больно об этом говорить, мой долг как служителя Господа состоит в том, чтобы напомнить вам: законный брак, брак, в основе которого лежит добродетель и благопристойность, а именно его я вам предлагаю – единственный способ восстановить вашу репутацию, которая – увы! – серьезно испорчена. И…
Тут мистер Дайсуорси внезапно умолк, почувствовав некоторую тревогу, потому что девушка внезапно отодвинула в сторону ветвь розового куста, которой она загораживалась от него, как барьером, и шагнула к нему. Ее голубые глаза грозно блестели.
– Моя репутация? – презрительно произнесла она. – И кто же говорит о ней?
– О Боже, Боже, – застонал священник с показным отчаянием. – Как печально! Очень печально видеть, что вы настолько не в состоянии контролировать свой нрав, такой дикий и необузданный! Увы, увы! Как же мы слабы без поддержки Господа нашего, не имея возможности опереться на его способность к милосердию и прощению! Не я, мое бедное дитя, не я, а целый поселок говорит о вас. Именно вам темные люди приписывают все несчастья, которые поразили их в последнее время, – плохие урожаи, неудачи в рыбной ловле, нищету, болезни.
Мистер Дайсуорси свел вместе кончики пальцев обеих рук и бросил на Тельму взгляд, в котором читалось фальшивое сострадание, после чего продолжил:
– Они называют это колдовством. Да, это странно, очень странно! Но именно так обстоит дело. Повторяю, они люди темные, необразованные, и разубедить их в этом нелегко. Хотя я и сделал все возможное для того, чтобы они отбросили свои подозрения в отношении вас… – Преподобный горестно вздохнул. – Увы, вынужден признать, что в этом вопросе, хотя я и являюсь скромным служителем Господа, чьими устами говорит Всевышний, я бессилен – совершенно бессилен!
Тельма, немного успокоившись, сделала шаг назад. На ее губах лежала тень улыбки.
– Если люди глупы, моей вины в этом нет, – холодно сказала она. – Я никогда никому не причиняла никакого вреда.
Девушка резко повернулась с явным намерением уйти в дом, но священник с неожиданным проворством загородил ей дорогу.
– Останьтесь, о, останьтесь! – воскликнул он с горячностью и в то же время с елеем в голосе. – Подождите, несчастная девушка, ведь вы отвергаете надежное прикрытие, щит, который Господь из милосердия предлагает вам в моем лице! Я должен предупредить вас, фрекен Тельма, я обязан серьезно предупредить вас об опасности, которой вы подвергаетесь! Я не стану причинять вам боль, говоря о тяжелых обвинениях, выдвигаемых против вашего отца, который – увы! – несмотря на мою борьбу за его душу и попытки направить его в лоно Господа, остается язычником и дикарем. Нет! Я ничего не стану говорить об этом. Но то, что я должен сказать, – таинственно понизил голос преподобный, глядя на Тельму с упреком и осуждением, – это о вашей неподобающей и неосторожной дружбе с теми молодыми людьми, которые решили посетить наш фьорд от безделья и лености. Ах, моя дорогая! Это в самом деле серьезный скандал и тяжелый груз для моей души. Потому что до этого я полагал, что, несмотря на все ваши грешки и проступки, вы все же знаете, как должна вести себя скромная и достойная девушка. Но теперь – теперь! Подумать только, вы согласились, по собственной воле и вашему выбору, стать игрушкой в руках бездельника, модника и завсегдатая злачных мест! Да, да, на какое-то короткое время стать игрушкой того, кто называет себя сэром Филипом Эррингтоном! Фрекен Тельма, я бы никогда не поверил, что вы способны на такое!
И преподобный изобразил на лице оскорбленное достоинство и грустную задумчивость.
