Спустившись с крыльца, я зачем-то оглянулся, бросив оценивающий взгляд на здание госдачи. Оно, скорее, напоминало Дом культуры в провинциальном райцентре, чем резиденцию для главы великой державы. Оно никогда не станет домом, в подлинном смысле этого слова. Здесь не чувствовалось тепла, уюта, домашней атмосферы.
Я вдруг с неожиданной для себя ясностью осознал, как неуютно, даже одиноко, должно быть здесь Леониду Ильичу. И пусть внутри — мягкие ковры, лакированная мебель, тяжелые шторы, хрусталь и фарфор, — всё это лишь внешняя видимость комфорта. По сути, здесь нет ничего своего, ничего личного. И как может быть иначе, если ты — Генеральный секретарь? Частная жизнь, личное пространство, право на уединение — всё это давно отдано государству, растворено в функциях и должностях.
От личной собственности остаются разве что фотографии в рамочках, книги с дарственными надписями, несколько комплектов одежды. Даже гараж, набитый люксовыми автомобилями — не личная собственность, а государственная. Я подумал, что именно по той причине, что нет ощущения полноценного владения выделенным имуществом, жены некоторых партийных деятелей с таким трепетом относятся к драгоценностям. Потому что эти побрякушки дают им ощущение владения собственными ценностями, которые можно сохранить, передать детям и внукам. Камень в кольце или старинная брошь становятся символом права на личную историю. Дворянские замашки, конечно, но факт имеет место быть.
Но Брежнев не такой… Он вообще, похоже, живёт не ради себя, а только для других людей. Историческая фигура, знаковая личность. Но странно и грустно, что мы забываем, что он тоже человек, с такими же, как у всех, переживаниями. И, как всякий отец, тревожится за свою дочь. Его забота о Галине ничем не отличается от тревоги любого рабочего или колхозника, переживающего за свою кровиночку. Какая бы ни была она — своенравная, непредсказуемая, яркая — она прежде всего его дочь. И он любит ее так, как умеет любить только отец, глядящий на своего первенца.
Той любовью, что возникает сразу же, когда впервые берешь крошечное существо на руки. Когда слышишь робкое, но безмерно важное: «Папа!». Когда ведешь за руку в школу, на первую линейку, и сам тоже нервничаешь, как ученик. Поправляешь ей бант, гордишься, волнуешься. Это остается навсегда у любого любящего родителя.
Увы, у меня с моими нынешними дочерьми нет таких чувственных воспоминаний. Те, что остались от Медведева — это заимствованная память, надетая, как одежда не по размеру. Я помню много событий, но слишком мало его эмоций и ощущений. Разумеется, я люблю своих девочек, они милые и веселые дети, и я порой забываю о том, что они на самом деле не совсем мои, но все же, все же…
Пройдя по дорожке до машины, я скользнул взглядом по Николаю. Он молча смотрел на меня, ожидая распоряжений.
«Какой-то слишком уж мрачный шеф, — подумал он. — Видимо, день будет сложным».
Я вздохнул, мысленно соглашаясь со своим водителем. День действительно обещал быть сложным.
Ехали со средней скоростью, хотя стоило бы поторопиться. Но дороги оставляли желать лучшего. Небольшая оттепель и ударивший следом за ней мороз сделали дорожное полотно настоящим ледяным катком. Гололед — штука опасная, может на ровном месте и пустой дороге занести так, что из кювета не выбраться.
На Лубянке я первым делом направился к Удилову.
Тот оказался в отличном настроении. Видеть Вадима Николаевича улыбающимся приходилось чрезвычайно редко.
— Доброе утро, Владимир Тимофеевич! — поприветствовал меня генерал-майор.
— А оно доброе? — полушутя уточнил я.
— Еще бы! — Удилов указал рукой на стул возле своего перфекционистского стола. — Присаживайтесь!
Я в очередной раз оглядел уже ставший привычным кабинет. В нем ничего никогда не меняется. Все вещи лежат на установленных местах, в идеальном порядке. Пересчитал карандаши на столе — как всегда, ровно девять штук. Лесенкой от самого длинного до короткого.
— Кстати, все хочу спросить: почему у вас такой маленький кабинет? — поинтересовался я.
— Мне хватает, здесь я совещания не провожу, — пожал плечами Удилов. — У аналитиков места больше, но я с ними стараюсь общаться только по конкретным вопросам. А так не мешаю их свободе самовыражения. Ребята талантливые, но, как вы понимаете, постоянно находиться с ними рядом в том хаосе я не могу — это совершенно не совместимо с моими привычками и взглядом на организацию пространства.
Удилов присел на свое место, положил перед собой папку с бумагами. Я обратил внимание на цвет наклейки на корешке папки. Уже немного стал разбираться в цветовой классификации Удилова. Желтый — это перебежчики. И чем глубже, чем интенсивнее цвет наклейки, тем более подозрителен объект наблюдения. На этой папке цвет наклейки был почти оранжевым.
— Толкачев? — наугад предположил я. — Признаюсь, думал, что вы о вчерашнем убийстве в туалете хотите поговорить.
