Фабиан Эскаланте, вместо того, чтоб занять второе кресло, уселся прямо на краешек стола, придвинув поближе к себе пепельницу. В его пальцах тут же возникла сигара, табачный дым белесой дымкой поплыл по комнате, добавляя нашему импровизированному «совещанию» загадочности.
— Фабиан, к кому конкретно из заместителей Крючкова вы обращались? — задал я вопрос, который следовало задать еще во время нашего совместного обеда.
— Усатому, — ответил Эскаланте и тут же поправился:
— Э, нет, простите, Усатову, — он потрогал собственные усы, пригладил их. — Русский мне как родной, но все равно иногда делаю ошибки. Усатов получал информацию, говорил «спасибо», но никаких действий не предпринимал. Не хотел «разводить панику на пустом месте», как мне докладывали.
— То же самое и у нас, — подтвердил Маркус Вольф. — У нас сейчас основная задача — диссиденты. Отслеживаем контакты с советскими учеными и работниками культуры. В частности нас очень интересует фигура Андрея Сахарова. Неделю назад, сразу, как приехал сюда готовить приезд Хоннекера, я встретился с Бобковым по поводу активного общения академика Сахарова с некоторыми немецкими, с позволения сказать, товарищами. Не знаю, что за бардак у вас творится, но меня просто поражает легкомыслие ваших генералов! Ваш Сахаров — это активно действующий диссидент, при нем работает целый штаб. В ГДР подобное даже представить не возможно!
— Согласен, Сахаров слегка помешался на защите прав человека, — я постучал пальцем по лбу.
— Так в чем же дело? — усмехнулся Вольф. — Помогите ему помешаться окончательно. Уж с этим проблем нет, технологии разработаны давно.
Разумеется, я знал о программе «Zersetzung», с помощью которой проводили психологическую дестабилизацию «объекта». Она эффективно показала себя в Германии, но не все немецкие методики были применимы в нашей стране из-за разницы менталитета.
— На мой взгляд, немцев, известных своим перфекционизмом, сводить с ума куда легче, чем наших раздолбаев, — попытался отшутиться я. — Если человек и без внешних вмешательств каждый день ищет свои очки, теряет ключи, забывает какое сегодня число…
— О, и еще ремонтирует табурет путем перетягивания частей изоляционной лентой и бельевой веревкой, — рассмеялся Вольф, поддержав мою шутку. — Когда мне доложили об этом, я был несколько шокирован. И это академик! Здесь даже не применишь вашу поговорку «голь на выдумки хитра».
— Вот я и говорю — разница менталитетов! — пожал я плечами.
— Но хоть кто-то внедрен в окружение такого ненормального врага системы? — не сдавался Вольф.
— Информаторы имеются, да. Но полноценной работы над разложением движения Сахарова изнутри не ведется, — я подумал, что не могу разорваться. — И Сахаров сейчас далеко не самая важная наша задача.
— Напрасно вы так думаете, — заметил Вольф. — Это пятая колонна, они совсем не безобидные чудаки, какими кажутся на первый взгляд. Это яд для умов, который действует медленно, но убивает общество.
— Кстати, о птичках… Роберт Хавеман все еще под арестом? Насколько я информирован, он пытался передать письмо Сахарову и договориться о координации деятельности, — задал я вопрос больше для поддержания разговора, а сам в это время думал о том, чем же занимается Бобков, ведь диссиденты — его епархия.
Вольф не успел мне ответить, так как в этот момент в дверь постучали и, не дожидаясь разрешения, настежь распахнули.
— О, заговорщики собрались? Кого арестовывать будем?
— Надеюсь, не вас, Филипп Денисович, — в тон вошедшему ответил я полушутливо.
Что за день сегодня такой удивительный? Только успел подумать о Бобкове — и он уже здесь.
Бобков остановился на пороге, с подозрением разглядывая нашу троицу. Кровь бросилась ему в лицо, дряблые щеки приобрели свекольный оттенок. Очевидно, что ему не понравилось как моя шутка, так и общество, в котором я сейчас находился. Однако он быстро справился с эмоциями и, захлопнув за собой дверь, прошел в кабинет. Снова оглядев нас подозрительным взглядом, генерал-майор заговорил резким, дребезжащим голосом:
— У меня вопрос к вам троим. Почему о действиях иностранных разведок не доложено по всей форме? Что это за тайные совещание⁈ Почему я ничего не знаю? Кто вам позволил проводить активную операцию — я бы даже сказал, провокацию — в отношении персонала правительственного комплекса⁈
Бобков начал с наезда, но я лишь усмехнулся. Нападение — лучший способ защиты, но не против меня и тем более иностранных коллег, находившихся сейчас рядом.
— О, компаньеро Филипп! — широко улыбнувшись, воскликнул Эскаланте, пустив под потолок струю дыма. — Как это говорится по-русски? На ловца и зверек бежит⁈
— Зверь, — поправил его Бобков, подумав: «Шут гороховый! Любую тему превращает в балаган. Как только его Кастро терпит?».
Очевидно, что Фабиан специально ведет себя так, чтобы «смазать» эффектное появление генерала Бобкова, остудив его пыл. И вряд ли он «оговорился», заменив в поговорке слово «зверь» на «зверек».
