Сомневаюсь, что уложатся в десять минут, но следовало немного «взбодрить» слишком уж расслабившихся умников.
Вышел на воздух. Ко мне тут же подошел один из ученых. Типичный «ботаник», в кинематографе такими обычно изображают сумасшедших гениев. В очках, растрепанный, лохматый. Русые волосы беспорядочно торчат вокруг блестящей лысины. Одет обычно: финская дубленка, несмотря на холод, расстегнута, под ней — обычная советская шерстяная олимпийка и треники, заправленные в черные австрийские полусапожки.
— Владимир Тимофеевич, позвольте представиться, — обратился ко мне ученый. — Красин Юрий Андреевич, проректор по науке Академии общественных наук при ЦК КПСС. Давно хотел поговорить с вами. Вы можете уделить мне время? Думаю, десяти минут хватит.
— Конечно, — кивнул я. — Если вы уже собрались.
— Я не стал собирать вещи, после праздников мы ведь все равно вернемся. Так что отбываю налегке, — он показал пустые руки, разведя их в стороны ладонями вверх. — Как говорил философ: «Omnia mea mecum porto», — надменно посмотрев на меня, он счел нужным пояснить:
— Это означает «Всё своё ношу с собой».
— Я немножко знаком с латынью и это общеизвестное выражение в переводе не нуждается, — ответил я без особого интереса. Вряд ли Красин сейчас удивит меня чем-то. Скорее всего, начнется обычный в ученой среде треп о судьбах народных. Страдающие о «печальной судьбе народа русского» не переводились во все времена, и семидесятые годы двадцатого столетия не были исключением.
— Мы здесь много работаем над улучшением системы, но… — Красин внимательно посмотрел мне в глаза и уточнил:
— Я могу быть откровенным?
— Вполне, — ответил ему.
— Систему менять нужно… Вы слышали о конвергенции?
— К чему вы клоните?
— Да как бы вам сказать… Мы проанализировали все «достижения» научно-общественной мысли Советского Союза за последние сорок лет и пришли к выводу, что мы зашли в тупик.
— Уточните, кто именно в тупике? — я усмехнулся. — Вы со своим анализом или научно-общественная мысль?
— Не смешно, — ученый «на минутку» обиделся. — Если честно, то мы зря проедаем народные деньги.
— Что же вам мешает самоустраниться? Поехать на БАМ, на стройки, на Целину? — саркастически поинтересовался я. — И там своими руками народные деньги зарабатывать, а не проедать их?
— Дело не в этом. Я могу говорить прямо?
— Вы уже спрашивали. Говорите.
Его, наконец, прорвало. Красин заговорил быстро, будто боялся не успеть все сказать, пока ему не заткнули рот.
— Вся наша система построена на страхе! — выпучив глаза, вещал Красин. — Мы всего боимся. Началось это с репрессий Сталина, с тоталитарной системы, которую он установил. И она до сих пор душит нас всех и мешает стране развиваться. Вот на двадцатом съезде Никита Сергеевич сказал слово правды, разоблачая тоталитарную систему. Именно тогда он указал нам путь, по которому нужно идти! У меня есть друг, умнейший человек — заместитель начальника вычислительного центра академии наук — Никита Моисеев. Так он так и говорит: «Мы, затаив дыхание, надеялись, что вот-вот нас призовут, как призывали молодежь в сорок первом». Начав критику сталинизма, Хрущев остановился слишком рано, не довел свои начинания до логического конца. Вся конструкция идеологической мифологии пошатнулась, но она существует и даже укрепляется. И разрушить эти мифы — наша первоочередная задача и наше единственное спасение. Уже сейчас полуправда о сталинизме не удовлетворяет мыслящих граждан. Демократические перемены в стране неизбежны. Но если сопротивляться процессу, продолжать скатываться в тоталитаризм, последствия окажутся куда страшнее. Возможно, даже кровавыми, не побоюсь этого слова…
— Прошу прощения, что перебиваю, — все-таки не выдержал я. — Вы сейчас меня агитируете? С чего это вы решили именно меня попытаться обратить в свою «веру»?
— Зачем так сразу — агитируете? — Красин нервно рассмеялся. — Это все равно, что агитировать дерево перейти на другое место. Вы же символ старой системы, один из ее столпов, опора власти. А если систему нужно ломать, то воззвать к вашей сознательности — очевидная мера.
— Ищете у колосса подгнившие подпорки? Ну тогда здесь вам точно ловить нечего. И вообще, как говорится, ломать — не строить. Вот только чем замените сломанное?
— Конвергенцией! Соединением лучших черт капиталистического строя с социалистическим! Не сочтите за провокацию, но свободный рынок капитализма — это ведь более естественное состояние экономики, чем социалистическое распределение ресурсов. Вы и сами это уже осознали, запустив реформирование экономики снизу…
— «Вы»? — хмыкнул я. — Противопоставляете себя «нам»? Не подскажете, где проходит граница и как отличать наших от ваших?
— Вот вы все со своими профессиональными штучками, а я ведь искренне говорю, доверительно…
— Я понял, что искренне. Прямо по грани ходите. Нет-нет, не бойтесь, мне действительно интересно послушать. Так что там по поводу «конвергенции»?
