«Жили-были обычные дети. Они росли во дворах панельных девятиэтажек в одинаковых городах с одинаковыми названиями улиц, ходили гулять в одинаковые типовые парки, катались на одних и тех же каруселях и качелях, прыгали по стройкам, жевали гудрон, кидали в лужи карбид, жгли костры на пустырях, бегали по крышам домов, играли в казаков-разбойников и минус пять. В каждом дворе обязательно была своя трансформаторная будка для разных игр с мячом летом и свой ряд железных ржавых гаражей для прыжков в сугробы зимой. Все в их жизни было одинаково, просто и понятно. Садик, школа, институт, распределение на работу, 120 р. в месяц зарплаты, роспись в ЗАГСе, квартира по ордеру от предприятия, дети, живущие во дворах бетонных девятиэтажек в одинаковых городах с одинаковыми названиями улиц. Мамы орали детям в окна на тысячу разных голосов: «Саша! Ужинать пора!», «Маша! Домой!», «Васька! Где ты, паразит? Бегом домой!», «Дети, если Павлушу увидите, скажите, что мама зовет кушать!». Все в выходные летом ездили на дачу на электричке, весной и осенью на картошку, зимой ходили с папой на лыжах в ближайший лесок или парк или сидели дома, когда погода была так себе, и мечтали о дальних странах, морях, приключениях и неосвоенных планетах, паяли радио, учили азбуку Морзе и все как один хотели стать космонавтами. А потом вдруг в один прекрасный день все взрослые исчезли. Те дети, кто был помладше, даже не заметили, что их нет. Они всё так же ходили в садик и в школу, смотрели свои «Спокойной ночи, малыши» и в ус себе не дули, не понимая, что случилось что-то из ряда вон выходящее. А вот дети постарше заметили, что больше никто не говорит им, что надо делать и, главное, что делать не надо. Не орет из-за несделанной домашки и прогулянной школы, не отбирает сигареты, не устраивает скандал из-за выпитой бутылки пива и не дежурит у окна в истерике до полуночи, если ты где-то загулял. Парни и девушки стали собираться допоздна по квартирам, окрыленные этим нежданно-негаданно свалившимся на них счастьем. Пока дома мистическим образом в холодильнике появлялась скудная еда, такая, чтобы с голоду не умереть, типа макарошек или там супа с куриным кубиком, им было совершенно неинтересно, куда делись их предки. Главное, что теперь можно было, не таясь, устраивать шумные вечеринки, оставлять любимую девушку на ночь, не убирать в квартире, можно бухать и курить прямо в комнате и вообще, мама – анархия, папа – стакан портвейна. Панки хой! Детишки стали делиться на гопников и нефоров, драться за правильное размежевание улиц и право прохода по чужим территориям. В тех войнах пострадали многие, оставив там не только выбитые зубы, сломанные кости, свернутые челюсти, иногда и жизни, но они и не думали заканчиваться, просто перешли в хроническое состояние. Пацанов, доживших до восемнадцати и не получивших по морде, не осталось в природе, все ходили меченые. А потом всем надоело драться, пить и курить, надоела грязь в квартире, серые исписанные стены. Надоело, что если ты вдруг заболел, то оставался один, потому что друзья уходили пить к здоровым. Надоели грязные квадраты потолков, белесыми глазами смотрящие на тебя сверху. Надоели обоссаные пролеты лестниц с кривыми затертыми до проплешин перилами. Надоела помойка на улице, вонь собачьего дерьма и склизкие сопли использованных презервативов под окнами. Надоела мерзкая промозглая мрачная поганая реальность. И когда уже стало так невыносимо от всего этого, что хоть волком вой, хоть в окно выходи, кто-то принес ручного дракона.
