И это была моя стая. Я видела все пороки её членов, все их недостатки, но я была очарована ими, их отношением ко мне в самые трудные для меня моменты. Кроме них, у меня тогда никого не было. Да, они были злыми и жестокими, но какими они ещё могли быть, брошенные на произвол судьбы, беспризорные, без планов на будущее, без перспектив, без любви и домашнего тепла? Они, как щенки в картонной коробке, плыли по фарватеру Оби в надежде, что не утонут, а коробка снизу размокала, и они по одному шли ко дну. Из всех, кого я знала, выжили только те, кого чья-то неравнодушная рука вынула за шкирку из этого бурного и смертоносного потока, те, за кого боролись близкие. А те, кого спасли близкие, сами потом спасали друзей. Так было с Есениным, с Рентоном, с Микаэлем, с Темой и со Злым, остальные сгинули все до одного. Для меня же тем, кто не дал мне утонуть, как это ни парадоксально, был Хуан.
До начала учебы в универе оставались считаные дни, я приехала на собрание группы, где предполагалось обсуждение всяких организационных моментов учебы. Когда я вышла, то увидела нашу бежевую «четверку» у главного корпуса, подошла поздороваться. Я была немного раздосадована на них за то, что они опять пропали на несколько дней и ни слуху ни духу. Я села в машину на заднее сиденье, за рулем, как обычно, был Рентон, рядом с ним на «тещином месте» сидел Хуан, а сзади были Тема и Злой. Я заметила, что Злой едва успел спустить рукав и сидел какое-то время абсолютно отрешенный, такими же были и остальные, свежевмазанными. К тому моменту я уже привыкла к ним в таком состоянии и знала, как меняется их поведение под героином. Злой, обычно либо замкнутый и хмурый, либо, если в образе шута, шумный, задиристый и болтливый, становился мягче, услужливее, и рот его вообще переставал закрываться, он мог 24 часа без остановки нести полнейшую чушь. Рентон окончательно уходил в себя, Тема начинал глупо улыбаться и всему радоваться. Не менялся только Хуан. И вот Злой открывает глаза, смотрит на меня и начинает рассказывать, как его накрывает, как ему кайфово и что вот, Снегурочка, у меня есть ещё белый, давай мы и тебя вмажем.
И тут я впервые в жизни увидела абсолютно взбешенного Хуана, который, казалось, сейчас несчастного Злого собственными руками порвет в клочья. Он орал на него так, что у нас у всех в замкнутом пространстве машины заложило уши. Он развернулся со своего места, схватил его за грудки и, держа его за воротник, просто раскатывал катком:
– Ты, гнида, себя угробил и её угробить хочешь?! Пидор ты гнойный, если я еще раз услышу, что ты ей предлагаешь вмазаться, или мне покажется, что я услышал, или что мне вдруг приглючится, что ты мог такое ей предложить, я тебя самолично придушу! Я сделаю так, что ни в этом городе, ни в каком окрестном ты себе белого не найдешь, ни один самый распоследний банчила тебе ничего никогда не продаст!
Не уверена, что его угрозы были хоть сколько-то реальными, но бедный Злой съёжился весь, замычал «да ладно, понял я, че ты прям орать-то», побледнел и уполз в угол сиденья. Здоровый рыжий хулиган с вечно сбитыми костяшками на кулаках, который вырос и окреп в постоянных уличных драках, теперь сидел, скукожившись, и опасливо поглядывал на тщедушного, тонкошеего Дона. Хуан ещё немного потаращился на него своими черными как ночь глазами, в которых теперь вообще не было видно зрачков, и повернулся ко мне.
– Ты никогда ничего крепче травы не будешь пробовать, ясно тебе? Ты не полезешь в это дерьмо, поняла? Дай мне слово, что не полезешь! – он требовал по праву старшего, по праву вожака стаи.
– Даю слово, – сказала я.
– Видишь вон то серое здание? Помнишь, сколько усилий ты потратила, чтобы иметь право в него входить ежедневно? Не вздумай забыть об этом! Тебе туда, а не с нами!
– Че ты взбесился-то, ты мне кто, старший брат? Может, ты папаша мой? На других орать будешь и командовать, что делать! – я начала накаляться, ненавижу, когда мне кто-то указывает, что делать.
– Вот! Вот такой и оставайся! За это я тебя и уважаю! – сказал он, улыбаясь своей зубастой улыбкой. – Пойми ты, мы все мертвы уже, мы ходячие трупы. Нормальным людям должно быть стремно с нами срать садиться на одном километре. Мы же продали все друг друга и себя самих, предали и ещё сто раз продадим и предадим. Мы никогда не увидим настоящее море, никогда не полезем в твои эти горы, мы сгнием в каком-нибудь притоне, и некому будет нас даже похоронить, потому что мы все там поляжем. У нас нет будущего. Оно нам нахер не впилось. Я под герычем могу быть чем хочу и кем хочу, могу летать, как супермен, причем ощущения в тысячу раз круче реальных, но это только пока я вмазанный. А в реале я собачье говно на ботинке, меня брезгливо о траву обтирают и в дом стремаются со мной входить. Я сам свой выбор сделал, и он хреновый тем, что я уже назад отыграть никогда не захочу. Вон Рентон с Темой сидят молчат, они вылетели оба из универа твоего. Год проучились и вылетели, долбоёбы, потому что тот же выбор сделали, что и я. Мы теперь одина-а-аковые. Ничтожества. Грязь.