Он протянул музыканту флейту.
Любопытство терзало похуже любой пытки. Стаев уже был готов согласиться, но сдержался. Нет, он не был готов заплатить такую цену. Впрочем, следователь и вожатый плодотворно провели встречу, и между ними состоялся наконец разговор.
Дмитрий Ведерников («зэк»): «Эх, если б ты знал, начальник, всю подноготную! Это ж был не пацан, а черт настоящий. Я его на дух не переносил. Да хоть бы и сынок родной, и чего? Он еще в детсаду идиотил напропалую, шут гороховый, а как в школу пошел, так хоть вешайся.
Не мог он спокойно сидеть. То стишки какие-то рассказывал наизусть, то поделки мастерил бесячьи, то картинки малевал, то кривлялся перед зеркалом. Упрямый, как баран, стал. Все по-своему делал, назло бате и матери. Родоков своих ни в грош не ставил. Уйдет куда-нибудь на весь день и ничего не скажет. А после того, что они в школе отчебучили… Не знаю, что за бодяга вышла, но я на него положил. Он был сам по себе, а мы отдельно. И слава богу, что смотался. Мне так не жалко ни капли…»
Алла Юркина: «Тварь она была конченая, моя дочурка. По правде говоря, я ваще хотела ее одно время в детский дом сдать. Даже документы стала собирать. Мороки, правда, с этим выше крыши. А тут само все удачно разрулилось. Вы не подумайте, она сначала нормальная была, а потом, лет в десять, началось… Принялась она учить меня жить, козявка. И это не так, и то не эдак. Все на свете знала. Книжек умных начиталась и решила, что умнее всех стала. А потом с ней припадок какой-то случился. Я думала, откинет копыта, да только нет – выкарабкалась. И еще хуже стала. Все говорила и говорила о чем-то. Я ее даже не понимала. Мне было страшно рядом с ней находиться. По-моему, она с ума сошла. А на кой мне больная дочурка?»
Константин Теплых («профессор»): «Вы не подумайте ничего такого… Лично я Антона считаю героем и выдающейся личностью. К тому же он хороший педагог, но в целом он, что называется, перебарщивал. Да, дочь моя стала учиться весьма даже хорошо. Усердно занималась, стала послушной. Только сделалась чересчур правильной. Перестала играть в куклы, почти не гуляла, даже телевизор не смотрела. В общем, никаких развлечений. А она всего лишь ребенок! От нее даже сестры отвернулись двоюродные, хотя раньше она с ними с удовольствием играла. К тому же и мы с женой контакт с дочерью потеряли. Она стала какой-то отчужденной. И с каждым месяцем все было только хуже. И все же мы верим, что она вернется! Несмотря ни на что…»
– Вот мы и встретились, вожатый. Финальная схватка злодея и героя. Только кто из нас кто? Но ты молчишь. Нет настроения беседовать? Ладно, можешь ничего не говорить. Я и так все знаю. Почти все. И хотя теперь слова мои не имеют никакого веса, я все же произнесу финальную речь. Хотя бы для очистки совести.
Итак, в ходе следственно-оперативных мероприятий удалось выяснить следующее… Все началось давно. Какой-то индивид – назовем его Музыкантом – в XIII веке создал книгу, где помимо прочего записал и ноты некоего музыкального произведения. Книга переходила от поколения к поколению, и каждый наверняка пытался сыграть это сочинение. Только почти семьсот лет спустя твой отец Герман Штольц расшифровал ноты гениального композитора и сыграл симфонию на концерте в оперном театре. Это было в марте 1977 года.
Эта музыка произвела на слушателей некий необычный эффект. Мамаша твоя говорила, что в фойе после концерта творилось что-то невообразимое. С детьми случился то ли психический припадок, да и на самого исполнителя она подействовала не лучшим образом. А дальше… Тут я ступаю на зыбкую почву предположений, домыслов и догадок. Не хочу ничего выдумывать. К тому же речь не о твоем отце, а о тебе.
Концертом в опере дело не закончилось. Как известно, история повторяется, и в твоем случае она повторилась дважды. Ты продолжил дело своего папаши. Знаю, у тебя с ним был серьезный разговор. К сожалению, не знаю точно, о чем вы говорили, но произошло нечто вроде посвящения. Так? Ты взял флейту, преподнесенную тебе в подарок отцом, и тут все завертелось, закружилось…
