Через год мы перевели его в специализированную школу (его приняли сразу в четвертый класс), но и там он всех обгонял: за урок делал оба варианта контрольной, мог решить любую задачу из сборника Рымкевича, химичку удивлял обширными знаниями о свойствах разных элементов, спорил с учителем истории и наизусть цитировал Пушкина и Гёте. Да, он много читал. В десять лет Антон вовсю осваивал русскую классику (Гоголь, Гончаров, Достоевский, Толстой, Тургенев) и увлекся изучением иностранных языков. Они ему давались с такой же легкостью, как и музыка. Он начал с немецкого и английского. Преподаватели давали ему кассеты, книги, учебники, и через полгода он проглатывал сказки Гофмана или рассказы О. Генри в оригинале.
Я договорилась с директором о свободном посещении, так что Антон приходил в школу, только чтобы написать контрольную или сдать экзамены за четверть. Другие родители восхищались Антоном, ставили его в пример своим детям, что меня жутко раздражало. Они не понимали, что значит быть матерью одаренного ребенка.
Меня беспокоило то, что сын был одинок. Друзей, настоящих, близких, у него не было. Ровесники сторонились Антона, а со старшими он не находил общего языка из-за возраста. Впрочем, Антон нисколько не страдал от своего одиночества и едва замечал его. Он всегда находил себе занятие, и ему никогда не было скучно с самим собой.
В пионеры его приняли в четвертом классе уже в новой школе. Поначалу Антон очень серьезно отнесся к этому событию. Накануне волновался и почти не спал, а у Вечного огня чуть не упал в обморок. Он активно участвовал в жизни дружины, но быстро разочаровался в пионерской организации. Сплошная показуха, говорил он, а реальных дел никаких. Впрочем, галстук он снял последним. Носил его почти каждый день.
Как-то к нему пристали трое старшеклассников. Антон ударил самого рослого так сильно, что обидчик попал в больницу. Приходили родители пострадавшего мальчика разбираться с «хулиганом». Сын извинился, три дня ходил задумчивый и наконец объявил, что хочет заняться боксом. Чтобы такого больше не повторялось, объяснил он. Он записался в секцию, куда ходил с перерывами в общей сложности, наверное, года три. А аттестат о среднем образовании он получил в двенадцать лет, сдав все экзамены за десятый класс на «отлично». Ну и, конечно, золотая медаль, как же без нее. Не получилось у меня удержать лошадей.
Возник вопрос: что делать дальше? Все учителя в один голос утверждали, что мальчик уже сейчас может без труда поступить в университет, убеждали ехать в Москву и подавать документы в МГУ. Впрочем, когда я спросила Антона о дальнейших планах, сын меня удивил: он заявил, что хотел бы поступить в музыкальную школу. Еще больше я поразилась, узнав о выбранной специальности. Он желал учиться именно на флейте.
Надо сказать, что в игре на фортепиано Антон достиг больших успехов. Он бы дал фору многим студентам музыкального училища. Нотную грамоту он освоил, но играть с листа не любил, зато мог на слух сыграть любое произведение, легко импровизировал, сочиняя на ходу великолепные вещи. Конечно, раньше он пробовал другие инструменты, которые ему подворачивались под руку, в том числе духовые – блок-флейту, пикколо, свирель, – они имелись в коллекции у Германа, но это все было на уровне поиграл – бросил.
Известный преподаватель из первой музыкальной школы при Бельском училище, прослушав Антона, пришел в неимоверный восторг. «Да ему в Гнесинку надо!» – повторял он. Корифей был так восхищен способностями сына, что тотчас согласился обучать его по индивидуальной программе и выдал инструмент из своей коллекции – не новую, но добротную немецкую флейту. И мне кажется, именно с этого момента началось становление Антона как музыканта. Если на фортепиано он играл хоть и легко, но без особого задора для забавы, то флейта помогла ему открыть в себе истинного художника. Никогда не забуду день, когда я вернулась с работы домой и услышала звуки, разносящиеся по квартире. Заглянула к сыну в комнату и остолбенела.
В первый момент я даже не узнала Антона. Он весь, что называется, преобразился. И дело было даже не в идеальном исполнении или красоте мелодии. Он как будто составлял единое целое с флейтой. Положение рук, ног и головы, губы, пальцы и инструмент в них – все это складывалось в единую идеальную композицию. Флейта стала тем необходимым элементом, важной деталью, отсутствовавшей все это время, которая дополнила его личность, сделала его совершенным человеком и полноценным музыкантом.
Я стояла, ловила волшебные звуки музыки, и в какой-то момент мне показалось, что Антона вдруг не стало. Он словно исчез, растворился в воздухе, и осталась только одна мелодия. Она лилась сплошным потоком, а я вбирала в себя каждую ноту и не заметила, как вернулся Герман. Он остановился в коридоре, большой, небритый, обросший, насупил лохматые брови, охватывая взглядом меня, сына с флейтой, пустой футляр на тумбочке.
