Его ноги подкосились, и он рухнул на колени, протягивая руки к безжизненному телу дочери, которое Тэлли всё ещё бережно держала на руках. Слёзы градом текли по его лицу, а рот искривился в безмолвном крике.
Она видела, как разрывается его сердце. Как боль пожирает его изнутри.
Он уже был наказан.
— Убей его быстро, как только всё узнаешь, — тихо сказала она и, не оглядываясь, направилась в комнату, из которой совсем недавно выскочила Милли.
Шаг за шагом, Тэлли напевала песню, ту самую, что пел ей Туррен, когда она была ранена и подавлена. Голос её был тих, почти беззвучен, но знакомые ноты обволакивали сознание. Позади вдруг повисла мёртвая тишина. Мужчина резко замолчал — Эл взял его под контроль, погружаясь в воспоминания.
Тэлли осторожно уложила девочку в её постель, поправила подушку и накрыла лёгким одеялом. Пальцы её скользнули по маленькой, уже холодеющей ладони.
Она продолжала напевать, едва слышно, как колыбельную.
«Пусть на её пути не будет ни боли, ни страха… Только сладости и смех.»
Тэлли вышла из дома вслед за Элом. Было уже позднее утро, и город жил своей обычной жизнью — люди сновали туда-сюда, разговаривали, смеялись, спешили по делам. Иногда кто-то случайно задевал её, но никто не обращал внимания на скрытую плащом женщину. Она шла медленно, чувствуя, как по щекам безостановочно текли слёзы. Она верила в свои поступки, но это не приносило облегчения. Жалея, что однажды для неё никто не сделал того же.
Когда они свернули в небольшой проулок, скрываясь от толпы, Эл тихо сказал:
— Я понимаю, почему ты это сделала, госпожа. — Тэлли подняла на него взгляд. — Иногда смерть — это благословение.
Её пронзило воспоминание — однажды Эл просил её убить его. Умолял на коленях, но она отказала. Оставила в живых, заставив страдать вместе с ней. В наказание за то, что он не добил её у хижины, а вместо этого вылечил и вынудил жить.
И только теперь она поняла: для него смерть тоже была надеждой на покой. Ей вдруг захотелось обнять его, хоть на мгновение. Просто чтобы утешить. Или, может, чтобы утешиться самой. Но что-то останавливало её. Какая-то невидимая стена между ними. Стена, которая никогда не будет разрушена.
«Хижина… — осознала она. — Между нами всегда будет стоять хижина».
То место, что изменило их обоих.
Там пострадала не только она. Эл тоже прошёл через ад. Он не смог спасти её. И это убивало его, разъедало изнутри. Он разрушал сам себя, наказывал за своё бессилие. Но её магический запрет не позволял ему превратить мысли в действия.
Она сама превратилась в монстра. В его мучителя.
Её близкие страдали. Из-за неё.
Крик боли вырвался из самой глубины её души — но звука не было. Будто кто-то невидимый сжал её горло, не давая сорваться в бездну отчаяния. Тэлли согнулась, разрывая безмолвием воздух, беззвучно крича, пока её охранитель пытался удержать её в реальности.
Боль, такая знакомая и всё же каждый раз новая, обрушилась на неё с неистовой силой, словно тяжёлый камень, не давая вздохнуть. Казалось, будто табун лошадей топчет её душу, разрывая на тысячи кровавых клочков. Ей было тесно в собственном теле. В собственном разуме. Словно клетка сжалась до предела, ломая кости.
Это была её хижина.
Она не могла больше это выносить. Пальцы судорожно сжались на груди.
Разорвать кожу. Выпустить душу. Подарить ей свободу.
Тэлли ощутила его мурчание — глубокое, раскатистое, наполняющее пространство её души мягкой вибрацией. Ей почудилось, будто они снова в горах, и он, обнимая её лапами, согревает своим дыханием. Тогда это всегда приносило покой, и сейчас, чувствуя через их связь его ритмичное мурчание, она словно наяву ощутила его рядом — живого, тёплого, сильного.
— Милая, всё хорошо. Мы с тобой, услышь меня, — вдруг прорвался голос её охранителя. — Мы не оставим тебя. Я не оставлю тебя. Всегда буду с тобой, слышишь меня? Всегда.
