Армия Суворова вела себя примерно, грабежи и насилие, конечно, имели место, но всё же были весьма редки. Поляки оценили порядок, приносимый нашими войсками, и принимали оккупацию довольно смиренно. Почти мгновенное подавление польского сопротивления произвело фурор в Европе. Нашу армию начали уважать и бояться значительно больше.
По итогам компании было убито более трёх тысяч мятежников, в том числе многие члены аристократических фамилий и взято в плен почти сорок тысяч человек. Суворов же безвозвратно потерял только четыреста двадцать солдат и офицеров, а у Браницкого убыль была и того меньше. Основную массу убитых повстанцев составили крестьяне-кашубы, которые яростно осаждали Гданьск, и толком не организовали охранение и разведку.
Чахоровский, который возглавил мятеж на севере Польши, поощрял рост католической реакции, но сам со своими лучшими людьми отбыл в Плоцк для участия в конфедерации и на места остались только мелкие шляхтичи и перевозбуждённые крестьяне. Во многом из-за этого и случилась страшная «эльбингская резня», которая ужаснула даже самих поляков.
Осада Гданьска была, но вот порядка и какого-то единства среди осаждающих не было. Поэтому удар Суворова разрезал бунтовщиков как горячий нож — масло. Из города вышли протестанты и устроили ответное избиение обезумивших католиков. Суворов смог вмешаться через несколько часов, но крови было пролито очень много.
Сразу после завершения боевых действий в середине сентября король Станислав объявил о созыве нового сейма для разрешения противоречий между фракциями, но выборы проходили под жёстким контролем русских войск, ибо только их присутствие удерживало шляхту и чернь от очередного братоубийства. Даже приход нашей армии и вывод из общественной жизни наиболее агрессивных её участников не снял всех противоречий.
Диссиденты требовали низложения Станислава Понятовского и избрания на польский престол меня, даже протестанты считали, что исключительно русские способны защитить их от католического буйства, подобного тому, которое они только пережили. В Великой Польше и Поморье королём тоже не были довольны и желали превратить его в совершенно декоративную фигуру, а лучше сменить на какого-нибудь европейского аристократа. Малая Польша требовала автономии, Литва, вообще, кричала об отделении, и обе территории мечтали видеть своим королём меня. Только Центральная Польша хотела сохранить единство и дать Станиславу возможность помирить излишне ярых драчунов.
Но падение Речи Посполитой мне совсем не было нужно. Тем более я не желал стать монархом польских и литовских земель — все эти сеймы, шляхта, взаимная ненависть — вешать на шею такое ярмо меня совсем не радовало. Польша должна была быть единой и достаточно сильной, чтобы оставаться барьером между Россией и немецкой Европой. Но вот антирусских настроений здесь не могло быть, требовалось полностью вычистить эту гниль, ну и слишком усиливать экономику соседа мне бы тоже не хотелось.
Для достижения этой цели Понятовский в качестве короля вполне годился, если за ним следить, конечно, и поправлять вовремя. Наиболее влиятельную и амбициозную аристократическую верхушку шляхты мы убрали, так что удержаться на троне он сможет — всё же вокруг короля сплотились остатки «фамилии».
Партии, естественно, пытались собирать коалиции, чтобы укрепить своё положение или, по крайней мере, не потерять позиций, но пока самую большую силу набрали диссиденты. Православные уже и так невероятно окрепли, а уж после «успокоения Польши», как назвали эти события, именно наша партия получала около половины голосов, что пугало даже их союзников-протестантов, а уж у остатков «патриотов», вообще, вызывало острое расстройство пищеварения.
Такое положение не могло сохраняться долго. Всё вполне вероятно скатилось бы к новой гражданской войне и разделу государства. По моему глубочайшему убеждению Польша была способна сохраниться, только после серьёзного кровопускания, которое снизило бы напряжение внутри страны, то есть, лишившись земель, что получила, воспользовавшись слабостью России.
Но при этом, я помнил, что поляки не забывали о своих восточных землях, которые Советский союз, по сути, обменял на территории, отнятые у Германии. И вот такого я не желал. К тому же, изъяв у Польши сейчас все православные регионы, мы бы лишались мощного рычага для управления политикой королевства, и чересчур объединили бы польское общество, причём против себя же.
Сложно было найти решение такой задачи. Все наши совещания крутились почти исключительно вокруг этого вопроса с момента начала похода Суворова. Споры были жаркие, и аргументы приводились самые разнообразные. Причём Вейсман, Баур и Метельский требовали отрезать у Польши как можно больше территорий, включая Литву и даже Королевскую Пруссию.
