Однако же на простецов внимания не обращалось, а шерсть снова начала приносить значительно больший доход лендлордам, чем хлеб, так что из сельской местности крестьян массово изгоняли. Толпы голодных людей шли в города, а там и без них царила антисанитария, которая выливалась в массовую смертность. Мужчин забирали в армию и флот, женщины и дети пытались найти себе пропитание.
Во Франции же волновались крестьяне. Слишком большие поборы с них требовали по случаю войны, а эпидемии выкашивали целые деревни. Армия королевства пыталась давить все волнения, но это отвлекало так много сил. Ситуация уже приближалась к абсурду — бо́льшая часть войск воюющих сторон боролась с внутренними проблемами. На коне была только Испания.
Иберийцы[12] ради этой войны передали соседям спорные территории в районе реки Уругвай[13] в Южной Америке[14], захваченные ранее в Семилетней войне, уже во время её получили могучий щелчок по носу, пытаясь взять Гибралтар. Но они были сильны, очень сильны. Испанцы получили неплохую выгоду в сражениях в Вест-Индии — их правительство выторговало у французов значительную часть Карибских островов, но, главное, у иберийцев появилась уверенность, что они могут бить англичан и на море и на суше, да ещё и выделились очень неплохие командиры.
Но нам такой рост боеготовности и самомнения Испании принесло проблемы.
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
— Бей, Иван Севастьяныч, бей!
— Зосима, подноси порох! Быстрее, щучий ты сын!
— Ох, не сдюжим, мы Степан Михалыч!
— Прибью за такие слова, Емелька! Как есть, возьму грех на душу!
Бой шёл уже четвёртый час. Испанский фрегат без какого-либо предупреждения атаковал Павловск. Просто подошёл в лучах яркого полуденного солнца к берегу и начал стрельбу по городским строениям. Большим сюрпризом для гордых донов оказались круглые башни, которые от безысходности возводил де Рибас. Образцом для его фантазии послужили старинные генуэзские сооружения, которые бывший неаполитанец видел в детстве.
На первый взгляд смешные, они оказались весьма боеспособны — морские орудия фрегата не могли разбить толстые каменные стены башен. Когда они открыли огонь, то испанский корабль вынужден был перестать бить по берегу, и переключиться на них. Пусть пушки обороняющихся были и не очень большими, но всё-таки современными, стреляли они часто и довольно метко, а штуцерный огонь русских и туземных охотников выбивал экипаж испанцев. Рангоут[15] фрегата серьёзно пострадал, на палубу рисковали выходи́ть лишь самые смелые и отчаянные матросы и офицеры.
Но и одна из башен уже не могла ответить врагу, орудие на площадке было разбито, а в остальных ощущался недостаток пороха, который пытались подтащить из города. Счастье, что из Петропавловска успели привезти пушки и боеприпасы, а у артиллеристов осталось два дня на подготовку. Только вот порох весь не успели перенести в башни, и, похоже, фрегат скоро получит возможность обстрелять город.
Оставалась надежда, что испанцы сами не выдержат боя и отступят, но с каждой минутой она слабела. Женщин и детей уже выводили из города, а мужчины готовились защитить свои дома, дать, может быть, последний бой врагу. Послания к дружественным туземцам и другим посёлкам были отправлены, но помощь будет нескоро, и умирать придётся самим. Люди не желали отступать. Де Рибас пытался их уговорить уйти в лес, но все как один решили драться.
Осип мучился своей виной — ведь именно его безрассудство послужило причиной нападения. Мёртвые глаза Анисима Прошина, убитого на набережной, смотрели на него. Верный друг, соратник. У него только родился первенец, которому он, Осип де Рибас, стал крёстным отцом. Истекающая кровью Марфа Бурнашкина, бывшая солдатка, потерявшая одного мужа ещё в пути через Сибирь, но всё же нашедшая своё недолгое счастье, ставшая уже здесь женой мехоторговца.
Воевода знал всех своих людей, помнил их лица, имена, дни рождения детей, а теперь он терял их, по собственной вине, из-за раздутого самолюбия и готовности потакать глупым страстям. За его спиной немым укором возвышался огромный монах — отец Агапий, который прибыл с кораблём, привезшим ему орудия, припасы, пушкарей. Который ругал его несколько дней непрерывно, пока испанцы не напали. А теперь, монах перевязывал людей, тащил бочонки с грузом и молчал.
Де Рибас для себя твёрдо решил умереть, чтобы не смотреть дальше в глаза людей, доверившихся ему — ни в мёртвые, ни тем более в живые, которые будут укорять его. Осип схватил бочонок с порохом и попытался побежать к башне, но его остановила тяжёлая рука игумена.
— Охолони, глупый! Умереть ещё успеешь! Смотри вон!
С моря к Павловску приближался ещё один корабль. Корабль, который жители города хорошо знали, он бывал здесь не раз — Святитель Николай. Тридцать шесть его орудий легли на весы боя, а испанский фрегат San Carlos не мог маневрировать — сложно ставить паруса на разбитые реи, тем более, когда выход на палубу равносилен смерти.
Капитан Мартинес вынужден был сдать корабль. Горячий испанец с руганью обрушился на старшего русского офицера, который принимал его шпагу:
