Наташа стиснула виски ладонями, пытаясь успокоиться, но пальцы продолжали предательски подрагивать. Да… Это возможно… Возможно, дело не в раненом, и ей сейчас передается тревога Димки. А значит, какая-то серьезная опасность нависла над ним прямо сейчас, там, на заброшенной станции возле Мертвого Перегона… Но как она сможет ему помочь, если они сейчас разделены?! Она зря осталась здесь. Пополнение их сообщества измененных – важно, но еще важнее – сохранить союз их двоих. Наверное, Димка все-таки был прав, когда в палатке на Павелецкой предположил, что никакой «семьи» и не надо, и вполне достаточно их пары. И нужно просто исчезнуть из метро, найти способ и место выживать где-то в другом месте.
Нет, это не она говорит, это паника навязывает ее разуму сомнительные мысли.
Как же сейчас хотелось Димку
А это еще что?
Наташа встрепенулась, резко повернулась к выходу. Ее предельно обостренный слух уловил разговор за пределами лазарета – так отчетливо, словно вход был задернут занавеской, а не притворен плотной дверью:
– …что тут делаешь, шкет? Все еще сторожишь, что ли? Совсем нюх потерял, сказал же, что не трону.
– Ну да, как же! А чего тогда тут делаешь?!
Наташа через силу улыбнулась. А, это тот парнишка со смешным прозвищем – Кирпич. Лопоухий белобрысый одногодок девушки, и совсем еще ребенок по умственному развитию. Погоди-ка… Настороженно прищурилась. А с ним сейчас беседует не тот ли напарник Кирпича, который хотел прикончить незнакомца на поверхности? Опасный гость. Он уже упустил возможность сделать свое дело и теперь не должен сюда войти. Только она имеет право принять решение, как поступить.
Шприц упал на сумку, в ладонь снова легла ребристая рукоять пистолета.
– Ну-ну, Кирпич, не бухти. Я тут вообще мимо проходил, когда тебя увидел. Как там наш болезный? Жив еще?
– Конечно жив! Я же знал, что он выживет! А ты…
– Проехали, шкет, чего орать-то. Было и прошло. Выяснили хоть, кто такой?
– Да вроде нет… Не знаю я.
– Ну и хрен с ним. Вот что, вечером Оспу поминать будем, в моей палатке, кореша его заглянут, ты тоже приходи.
– Не пью я эту гадость!
– Поминать – не пить, балбес. И Бухалычу передай – пусть приходит, когда закончит болячки лечить.
– А его там нет. О раненом девчонка заботится…
– Ты покраснел, что ли, шкет? Вот так новости. Понравилась деваха? Что ж там за краля такая, надо взглянуть…
– Нет!
– Совсем сдурел, что ли? Белены объелся? Ты в кого стволом тычешь?!
– Сказано – никого не пускать! Вот и не пущу!
Наташа и сама не заметила, как вскинула пистолет, твердо удерживая обеими руками. И отчетливо ощущая в нем затаившуюся смерть в свинцовой оболочке, наставила ствол на дверь. Ее чувствительность настолько обострилась, – до болезненно болевого жжения, словно зубная боль по всему телу, – что ей казалось, будто она видит сквозь дверь их обоих – и белобрысого Кирпича с цыплячьим голосом, но отважным сердцем, и его собеседника – худощавого мужчину среднего возраста с изуродованным лицом.
«Уходи! – мысленно крикнула Наташа. – Убирайся!»
Шрамолицый вздрогнул, потер пальцами лоб с таким видом, словно вдруг забыл, куда шел и как вообще здесь оказался. Озадаченно покосился на направленный на него «калаш» в руках пацана.
– Хрен с тобой, шкет, пойду-ка я лучше спать.
– А что такое «белена», Хомут?
– Отвали, балбесина…
Облегченно выдохнув, девушка опустилась на кушетку, уронила «Бердыш» на колени. Ее ладони била нервная дрожь, в глазах блестели проступившие слезы. Она и не заметила, что не дышала, пока длился разговор. Да что ж это такое… Такое напряжение ее просто сведет с ума. Господи, быстрее бы вернулся Дима…
Справа донесся сдавленный хрип и громкий треск раздираемой материи.
Девушка снова вскочила, забыв об оружии на коленях, и пистолет с грохотом упал на пол. Машинально подхватив его, она выпрямилась. И обомлела, чувствуя, как кровь отливает от лица. Наташа совсем забыла о существовании второго раненого: Крендель все это время тихо валялся на соседней кушетке без сознания. Но вдруг очнулся, и с ним происходило что-то жуткое – браток дергался, как эпилептик, его обезумевший от боли взгляд молил о помощи. Разодрав одежду на груди, он до крови располосовал ногтями кожу – будто пытался разорвать плоть и вцепиться в собственное сердце.
