Бронка смотрела на серое, осунувшееся лицо брата, на его сжатые губы, и ей было грустно, тем более что она сама чувствовала себя счастливой. Хенек слал ей длинные письма, заверял в своей любви, писал обо всем, о чем не отваживался сказать: как он тоскует, как она ему снится…
Бронка отвечала ему, писала, что счастлива, что не может дождаться их встречи. Однако поехать к нему она не хотела — боялась злых языков, боялась потерять его из-за сплетен.
Бронку очень тревожила судьба брата. Снова он остался наедине со своими мыслями — как она, когда родила Ханю. Но у нее была дочь, да и он, Зенек. Бронка вспомнила, как он защищал ее, как отплатил Весеку за ее позор, как утешал, проявляя полное понимание и чуткость. А теперь с ним случилась беда. И может быть, как раз из-за нее, Бронки? Может быть, не нужно было говорить о Хеле? Как-нибудь все бы обошлось…
Снова Зенек будет сторониться людей. Снова пойдет к реке…
Старики все больше молчали, не поднимали глаз на сына. Он и сам их избегал. В доме царила тишина, нарушаемая только щебетанием Хани.
Малышка забралась к дяде на колени и что-то лепетала. Зенек прижался щекой к ее головке, от нее пахло молоком и мылом. Он погладил темные волосы девочки, поцеловал ее.
У Бронки глаза наполнились слезами. Она выскочила из хаты, хлюпая сандалиями по размокшей земле, перебежала двор и вошла в хлев. Коровы лениво повернули головы, смотрели на нее темными влажными глазами, размеренно двигая челюстями. За загородкой кони позванивали цепями. Резко пахло снегом, навозом и молоком. Бронка прислонилась к стене. Слезы стекали по ее щекам и капали на грудь. Она слушала знакомые звуки конюшни, хлева и постепенно успокаивалась. Когда подошел брат, она вздрогнула от неожиданности.
— Что ты тут делаешь? — спросил он тихо.
— Ничего… — Бронка старалась утереть слезы. Он приблизился к ней и в полумраке посмотрел ей в лицо.
— Плачешь? Почему? — Зенек погладил ее по щеке и посмотрел на свои мокрые пальцы — С Хенеком что-нибудь?
— Нет. — Спазма сжала ей горло. — Ты… как ты будешь жить?..
Он рассмеялся хрипло, неприятно:
— Обо мне не беспокойся! Как-нибудь проживу. Куска хлеба для брата, думаю, не пожалеешь?
— Не говори так, Зенек. Ведь ты знаешь… У тебя есть я, Ханя… Она тебя любит, Зенек!
— Успокойся. Лучше подумай о себе: тебе ребенка воспитывать. Из-за меня не плачь. Так уж в жизни получается: если богом обижен, то и люди тебя обижают. Ничем тут не поможешь. Господь бог знает, что делает. К Хельке у меня тоже нет претензий. Она была добра ко мне. Но сколько можно жалеть хромого придурка!
— Не говори так! — закричала Бронка так громко, что даже кони на миг перестали жевать корм. — Не говори так! Ты не придурок! Ты ничем не хуже других, слышишь?!
— Хотелось бы верить… Ну, иди в хату, небось Ханя плачет.
— А ты?
— Сейчас приду.
— Идем вместе!
Он посмотрел на нее исподлобья, но послушно вышел из хлева.
Над разлившимся Вепшем закричала чайка.
— Слышишь, Бронка? Чайки прилетели… Помнишь, когда-то я катал тебя по реке в корыте? Искупались тогда мы оба. Ну и выдрал же меня отец! Тогда у меня была еще здоровая нога…
В окрестностях еще бродили остатки банд, то грабили какой-нибудь кооператив или лавочника, то стреляли в кого-нибудь, спасались бегством от солдат или милиции, от отрядов войск госбезопасности и ормовцев.
Еще гуляли на свободе Гусар и его верный друг Запас. С ними находилось десятка полтора других бандитов, которые не воспользовались амнистией и не сложили оружия.
Не воспользовался амнистией, чтобы сдать оружие, и Зенек. Уговаривали его все: родители, зятья и сестры. Но он уперся.
— Не отдам, — твердил Зенек упрямо. — Не они давали его мне, не им и отбирать.
И все начиналось сначала. Зенека то стращали карой, то взывали к его совести: ведь может пострадать вся семья!
— Не отдам! Пусть приходят и забирают!
Пробовала уговорить его и Бронка, но Зенек цыкнул на нее и велел заниматься своими делами. Спрашивали, на кой черт ему нужна эта железяка, в кого он будет стрелять. Зенек не отвечал, молча смотрел в сторону.
По деревням ездили солдаты, извлекали оружие из тайников, из-под крыш, из-под перин. Работники органов госбезопасности цеплялись за малейшие следы.
Некоторые ночью бросали оружие в Вепш, другие закапывали его, сами не зная, зачем. Те, кто не сдал его вовремя, теперь боялись поверить в амнистию и с учащенно бьющимся сердцем прислушивались по ночам к шуму моторов ехавших по шоссе автомашин.
Но были и такие, которые прекрасно знали, зачем они прячут хорошо законсервированные автоматы и винтовки. Они ждали только сигнала — начала войны.
Одним из таких людей был Феликс, сосед Тымека. Всю зиму прятал он у себя в доме двух «лесных братьев», а сам внимательно наблюдал за жизнью деревни и дважды в месяц ходил на мост и оставлял под поручнем донесение, написанное на вырванном из тетради листке. Донесение исчезало, и Феликс знал, что оно дошло по назначению.
