Ранней весной «жильцы» покинули дом Феликса, наказав ему держать тайник в готовности и пообещав, что скоро все окончится — вспыхнет война. Надо только набраться терпения.
Когда Феликс остался один, его охватил страх. Ведь его соседом был друг пепеэровца — Тымек Сорока. Одно неосторожное движение, одно неудачно сказанное слово — и он погиб!
Хелька так и не поехала к Станкевичам. Несколько раз она ходила на станцию, однажды даже купила билет, но всегда в последнюю минуту возвращалась домой: не могла решиться. Она не знала, как примет ее Зенек, и чувствовала, что очень виновата перед ним.
Когда она встречала кого-нибудь из деревни, то спрашивала о Станкевичах, о Зенеке. Ей отвечали общими словами, уклончиво, а кое-кто откровенно крутил пальцем около, виска.
Река вернулась в русло. После весеннего оживления Вепш снова тек спокойно, лениво. В деревне зацвела сирень, потом жасмин и черемуха. Люди, занятые повседневными делами, поглощенные работой, не заметили даже, что в деревне что-то изменилось.
Зенек, предоставленный самому себе, часами смотрел на покрытые белыми цветами кусты. Потом снова сидел у реки, уставившись на воду. Ни с кем, кроме маленькой Хани, он не разговаривал.
В деревне работали от зари до глубоких сумерек: пахали и сеяли, сажали картошку, табак, свеклу. В погожие дни дома оставались только старики и дети, остальные шли в поле.
В тот день Тымек распахивал под картофель самый нижний участок поля на выселках — оттуда только несколько дней назад сошла вода. Было тихо и безлюдно. На этих размокших участках приступали к работе поздно — иначе лошади и инвентарь вязли в земле. Тымек немного поспешил. Лошади с трудом вытаскивали ноги из мокрой земли, и на каждом развороте приходилось вытирать загрязненный отвал плуга. Немного рановато, это правда, но всю остальную землю он уже обработал, а во время весенних работ сидеть без дела дома не хотелось. Весной каждый день на учете.
Не спеша идя за плугом и глядя на отваливающиеся черные, блестящие глыбы земли, Тымек размышлял о своих делах. С Бронкой, пожалуй, ничего не выйдет: вскружила себе голову каким-то солдатом. А жаль! Красивая она и работящая, и не бедна к тому же. Ей причитается, кажется, шесть моргов хорошей земли, а может, и больше. Он мог бы отдать эту землю сестре, а сам остался бы на своих семи с половиной… Что поделаешь, не вышло… А собственно, чем он мог понравиться ей. И красотой, и умом бог обидел его. Не умеет он, как другие, говорить льстивые слова, на которые девушки так падки. Тымек думал, что теперь, когда у Бронки ребенок от Весека, она будет покладистой, однако ошибся: она предпочла какого-то парня из чужих краев, о котором ей ничего не известно. Ну что же, не вышло с Бронкой… А жаль!
Потом он решал, посадить ли табак возле дома или же отдать этот участок бабам под огород. Он предпочитал табак: осенью было бы меньше возни. Но бабы тоже по-своему были правы — овощи лучше иметь возле дома…
Тымек вытащил плуг и палкой соскреб с отвала липкую землю, потом перевернул его, присел на него и вытащил кисет. Лошади стояли неподвижно. По дороге от моста ехали двое мужчин на велосипедах. Тымек взглянул на них без всякого интереса. Мало ли там людей ездит и ходит! Той дорогой до Романовки ближе, чем через фабричный мост. Он смотрел, как они соскакивают с велосипедов и переносят их через наиболее сырые участки дороги. Затянувшись несколько раз едким махорочным дымом, Тымек не спеша встал и с прилипшей к губам цигаркой посмотрел на солнце: до захода оставалось совсем немного времени. Он окинул взглядом поле: должен успеть. Завтра заборонит, разметит, а послезавтра, как просохнет, можно будет сажать. Взяв вожжи, Тымек свистнул лошадям, и те не спеша тронулись. Лемех с легким чавканьем вошел в землю. Тымек побрел за плугом по борозде, возле дороги повернул, взглянул мельком на двух велосипедистов. С такого расстояния рассмотреть их было трудно. Он пошел обратно к лугу, покрикивая на лошадей, и заметил, что те двое стоят возле его поля, видимо, хотят спросить дорогу. Наверное, нездешние.
Он снова пошел за плугом в их направлении, подхлестывая время от времени коня, который отставал.
— Сорока? — спросил один из незнакомцев, когда Тымек приблизился к ним.
Тымек взглянул на мужчину. Он видел его впервые.
— Да, Сорока. А в чем дело? — И побледнел, увидев в руке у того пистолет. — В чем дело? — спросил он тише.
Долго лежал Тымотеуш Сорока, партизан и солдат, на своем поле. Кровь постепенно впитывалась во влажную землю. Испуганные выстрелами лошади неподвижно стояли невдалеке и терпеливо ждали голоса хозяина. С наступлением темноты они медленно пошли к мосту, таща за собой плуг.
На землю уже сыпались, как белые снежинки, лепестки отцветавшей черемухи, когда в деревню пришел отряд солдат. Он вошел тихо, ночью и разместился у реки на лугу, где обычно устраивались гулянья. Люди с беспокойством смотрели на солдат, справедливо полагая, что их неожиданный приход связан с убийством Тымека Сороки.
