Их выход был хорошо отрепетирован, и они знали, что нужно делать. Дамы прошли к возвышению, низко присели в реверансе, а затем выстроились в исходное положение для начала танца. Ожидая, когда зазвучит музыка, Нанетта успела из-под маски спокойно рассмотреть обоих королей. Вот хорошо знакомая, величественная фигура Генриха в блестящем костюме, облокотившегося на подлокотник и довольно улыбающегося. Французский король был столь же высок, как Генрих, но очень худ, темнокож и некрасив. Тонкая черная линия усов только подчеркивала чрезмерную величину его носа, кожу испещряли угри и оспины, а рот казался длинным неподвижным шрамом над мощным подбородком с куцей бородкой. Его улыбка была скорее цинична, и он казался очень опасным. Каким бы прекрасным и великолепным ни был их король, подумала Нанетта, он все же выглядел рядом с французом как ребенок рядом со взрослым или простой ученик рядом с изощренным мастером.
Заиграла музыка, и у Нанетты уже не было времени для размышлений, так как подготовленный ими танец был слишком сложным и напряженным, включая в себя как изящные движения, так и виртуозные прыжки, которые были недоступны французским танцовщицам. Когда наконец, совершенно вымотанные, они окончили танец и рухнули на пол рядом с возвышением, под восторженный рев и аплодисменты присутствующих, король с восторженным восклицанием сорвался с кресла, подбежал к маркизе и сорвал с нее золотую маску, а потом поднял, взяв за руку, и подвел ее к королю Франции.
– Брат, позволь тебе представить леди Анну Рочфорд, маркизу Пембрукскую, постановщицу этого восхитительного балета!
Последовал краткий миг колебания – разумеется, французский король отлично знал, кто будет развлекать его, и понимал, что этот момент будет использован для того, чтобы представить ему Анну, но он еще не выразил своего официального согласия на представление. Присевшая в книксене Нанетта хорошо видела лица всех трех участников этой немой сцены, и ее поразило холодное достоинство, с которым держалась Анна – в ее глазах не было ни страха, ни заискивания. Она казалась королевой, глядящей на посла не слишком важной страны. А если он ее отвергнет? Нет, он Не мог этого сделать! Его колебание было вызвано тем, что он просто забыл – если он вообще об этом знал – о силе чар Анны. Он был заворожен волшебством ее красоты.
И вот король уже приветливо улыбался, глаза его заискрились от какого-то скрытого до этого момента чувства, и он склонился над ее рукой, как придворный.
– Мне кажется, мы уже встречались, – произнес Франциск, – я не в состоянии позабыть такое лицо. Красота мадемуазель де Булан – всего лишь свеча по сравнению с солнцем красоты мадам маркизы.
– Ты прав, ты прав, – довольно воскликнул Генрих и, повернувшись к остальным дамам, приказал: – Маски прочь, все! Мне хочется показать моему брату, королю Франции, каких красивых женщин рождает Англия!
Это тоже был отрепетированный жест – когда Нанетта и остальные девушки встали и сорвали маски, прокатился восторженный вздох – тоже отрепетированный. Франциск медленно обвел их взглядом – у Нанетты кожу обожгло, словно раскаленным металлом, когда его глаза прошлись по ней. Каждой он подарил краткий, но проникновенный взгляд. Король более всего походил на лошадника, оценивающего табун в загоне.
– Каждая из этих дам, мой английский брат, в любой компании могла бы затмить всех остальных, но я полагаю, что эта звезда ярче их всех. Франция рада, что удостоилась вашего присутствия, мадам. Приветствую вас, леди!
Генрих сел, и вся троица быстро обменялась несколькими фразами. Они говорили очень тихо, и Нанетта даже с близкого расстояния не могла расслышать, о чем шла речь, но она поняла, что они говорят по-французски, и в основном беседа происходила между Франциском и Анной. Они говорили очень быстро, и Нанетта еще подумала, успевает ли за ними Генрих – его французский, как ей было известно, очень хорош, но он никогда не жил во Франции и не говорил на языке.
Однако беседа кончилась очень скоро, и дамам был дан знак удалиться – правила этикета не позволяли им остаться более дозволенного. По знаку маркизы все дамы присели в реверансе и ретировались. Шелковый полог опустился, оставив их в солоноватой темноте. Немедленно из нее вынырнули камеристки, набрасывая на их обнаженные плечи плащи, и они поспешили к серым стенам замка Кале, где им приготовили ночлег. Идти было всего не более сотни ярдов, и они шли молча – никому не хотелось говорить.
В гостиной маркиза отпустила всех, кроме Нанетты и Мэри Уайат, и, как только они остались одни, она сбросила плащ и, подбежав к окну, отдернула портьеру.
– Отсюда видно лагерь, – воскликнула она, – вот те маленькие огоньки, как у светлячков. И пахнет морем так, будто сейчас весна.
Нанетта подошла к ней. Анна повернулась, и Нанетта поразилась ее глазам – они расширились и сверкали, в них бурлило какое-то неестественное возбуждение. Лицо Анны бледнело, а на скулах горели два ярко-красных пятна, и вся она дрожала, как существо, утратившее контроль из-за слишком сильного наслаждения или боли.
