Единственное, чем занималось войско Света, — неустанно пыталось помешать нашему великому делу, не гнушаясь никакими средствами. Эти крылатые выродки бессовестно паразитировали на наших усилиях, безжалостно истребляя всех демонов без разбору и присваивая себе славу защитников элле. Ангелы спесиво называли себя спасителями невинных и хранителями душ, хотя на самом деле они лишь раздражали, словно назойливые мухи, в тщетных попытках нарушить устоявшийся порядок и оттянуть неизбежное. Девора Асура Анимас всегда получала то, чего желала, и ничто не могло помешать исполнению её божественной воли.
Гоплиты бились с отчаянием обречённых, понимая, что им представился редкий шанс по-настоящему себя проявить. Каждый демон жаждал отличиться — ведь тот, кто собственноручно отправит в небытие ангела, получит не только почести, но и незамедлительное повышение в демонической иерархии. Однако, несмотря на подавляющее численное превосходство, демоны не могли сломить воинов солнечного бога. Ангелы сражались грациозно, искусно и, следует признать, очень отважно. Демоны продолжали падать с небес десятками. Казалось, войско Тьмы вот-вот дрогнет под натиском воителей из Солариона.
Именно в этот критический момент на храмовой площади появился командир катафрактов — гипарх Асторис, прозванный в народе Могучим. Он гордо восседал на вороном, словно сама ночь, тенегриве, чьи глаза горели красным пламенем. Этот угрюмый и молчаливый воин, закалённый в сотнях сражений, поднял над головой знамя с рунами рыцарей лунной богини. В тот же миг раздался утробный рёв боевого горна — на площадь начали выезжать стройные ряды ударной элиты войска Тьмы.
Не обращая внимания на смертельную опасность над головами, катафракты стремительно строились ровными рядами. Стальные копыта закованных в тёмную броню тенегривов давили всех на пути — зазевавшихся бесов, пленных элле, не успевших отползти раненых. Построившись в безупречный боевой порядок, рыцари-демоны замерли в мрачном молчании, ожидая приказа расправить свои чёрные крылья и ринуться на поддержку гоплитам.
Гипарх Асторис сначала впился в меня взором, холодным и острым, как лезвие из чёрного титана, а затем медленно повернул голову вправо. Его черты оставались неподвижными, словно высеченными из гранита, а лицо совершенно невозмутимым, даже когда в шаге от его боевого жеребца с оглушительным лязгом рухнули на землю почерневшие доспехи гоплита, сраженного ангельским клинком.
Проследив за взглядом гипарха, я заметил стратига Актариса из великого дома Ларион-Анимас. На его надменном лице играла презрительная ухмылка, а в прищуренных глазах читался вызов. По уставу он не мог отдать приказ, пока я официально не передам ему полномочия. Теперь всё зависело от моего решения: если битва будет проиграна и нам придётся ретироваться, возвращаясь на Тенебрис с пустыми руками, весь позор падёт только на мою голову. Имя моё будет втоптано в грязь вместе с остатками разбитого войска Тьмы.
Разумеется, столь плачевного исхода я допустить не мог.
— Нокс, дружище! — как всегда бесцеремонно проревел Эквион, застывший в двух аршинах справа от меня с клинками наголо. Его взгляд, подобно хищному орлу, впился в небесную битву, развернувшуюся над нашими головами. — Этих ужаленных в гузно пернатых не больше сотни, погляди!
— Вижу, — мрачно процедил я. — Похоже, это передовой отряд. Следует расправиться с ними как можно скорее, пока не подошли их основные силы.
— Сможешь их опустить?
— Попробую, — я вновь посмотрел на стратига, и мой голос прогрохотал: — Лорд Актарис, трубите отход для гоплитов! — Затем, не дожидаясь ответа, я повернулся к командиру катафрактов. — Лорд Асторис, атакуйте, как только ангелы будут на земле.
Гипарх Асторис Могучий лишь коротко кивнул, верно разгадав моё намерение. Я отступил назад, укрывшись под навесом храма богини Тьмы. Усевшись прямо на влажную брусчатку, я скрестил ноги и сложил ладони вместе, прикрыв глаза. Перед моим внутренним взором заклубились тени, когда я сосредоточился на силе душ, заточённых в гранатовом камне.
Серебряный перстень зашипел и начал пульсировать тёмной энергией, обжигая мой палец. Но я, поглощённый силой момента, не чувствовал боли, продолжая бормотать заклинание на демоническом наречии. С каждым словом, слетавшим с моих губ, души в камне таяли, словно снежинки на раскалённой стали, высвобождая заключённую в них мощь. Заклинание сплеталось — древнее, как первородный грех, и могучее, как извержение вулкана. Стихии сгибались под моей волей, воздух загустел, земля под ногами застонала.
В этот момент небеса разверзлись, и среди грозовых туч сформировался гигантский воздушный водоворот. Он вращался всё быстрее, превращаясь в ослепительный вихрь огненных вспышек. В этот момент рёв боевого горна гоплитов прорезал воздух призывом к отступлению. Его звук слился с громом небес, когда высвобожденная сила стихий обрушилась на всех, кто осмелился возвыситься над землёй более чем на пять саженей.
