– Сегодня я передала кузенам сотню золотых луидоров.
– Я привезу их живыми и невредимыми, – сказал Мишю. – Но вы не сможете навещать их в этом убежище. Моя жена или сын будет дважды в неделю приносить им еду. Однако за свою безопасность я поручиться не могу, а потому, мадемуазель, на случай беды знайте: на чердаке моего павильона я проделал сверлом отверстие в главной опоре и заткнул его большим болтом. В отверстии этом – план одной лесной делянки. Деревья, помеченные на плане красной точкой, у самой земли, на стволе, также имеют отметину, только черную. Эти деревья служат указателями. Под каждым третьим старым дубом слева, считая от помеченного дерева, в двух футах от ствола, то есть прямо перед ним, на глубине семи футов закопаны жестяные цилиндры, и в каждом – сто тысяч франков золотом. Эти одиннадцать деревьев – а их всего одиннадцать – все, чем владеют де Симёзы теперь, когда у них отняли Гондревилль.
– Дворянство и за сто лет не оправится от потерь, которые ему пришлось понести! – медленно проговорила мадемуазель де Сен-Синь.
– Я должен знать какой-то пароль? – спросил Мишю.
– «Франция и Карл» – для солдат. «Лоранс и Людовик» – для дʼОтсеров и де Симёзов. Боже правый! Вчера увидеть их впервые за одиннадцать лет и уже сегодня знать, что им грозит смерть, и какая ужасная смерть! Мишю, – проговорила она грустно, – ближайшие пятнадцать часов будьте так же бдительны, как и последние двенадцать лет! Если с моими кузенами случится несчастье, я умру. Нет! – поправила она себя, – я проживу до тех пор, пока не убью Бонапарта!
– Мы сделаем это вдвоем, если наступит день, когда надежды не останется.
Лоранс схватила обветренную руку Мишю и порывисто пожала ее, как это делают англичане.
Мишю вынул часы. Они показывали полночь.
– Пора выходить, чего бы нам это ни стоило, – сказал он. – И если какой-нибудь жандарм преградит мне путь, ему не поздоровится. Не подумайте, что я вам приказываю, госпожа графиня, но лучше бы вам поскорее вернуться в Сен-Синь. Шпионы там; развлеките их как следует.
Мишю разобрал входное отверстие. В лесу стояла тишина. Он приложил ухо к земле и тут же вскочил на ноги.
– Они на опушке, той, что ближе к Труа, – сообщил Мишю. – Я обведу их вокруг пальца!
Он помог графине выбраться наружу и уложил камни на место. Когда с этим было покончено, он услышал, как Лоранс тихонько зовет его по имени. Прежде чем уехать, девушке захотелось увидеть, как он садится на лошадь. Слезы навернулись на глаза этому закаленному невзгодами человеку, когда они с молодой госпожой обменялись прощальным взглядом. Графиня же и не думала плакать.
«Он прав, пора потешить гостей!» – сказала она себе, когда все снова стихло, и галопом направила свою лошадь к шато-де-Сен-Синь.
Узнав, что ее сыновьям грозит гибель, г-жа дʼОтсер, которая к тому же не верила, что Революция закончилась и правосудие уже не так скоро на расправу, оправилась от обморока и обрела новые силы благодаря все той же жесточайшей тревоге, которая и заставила ее сомлеть. Страшась и в то же самое время желая узнать больше, она спустилась в гостиную и застала там сцену, достойную кисти жанрового художника. Кюре все так же сидел за ломберным столом, машинально перебирая фишки и поглядывая исподтишка на Пейрада с Корантеном, которые вполголоса переговаривались, стоя у камина. Не раз проницательный взгляд Корантена наталкивался на взгляд кюре, не менее проницательный, – так фехтовальщики, зная, что противник силен, скрещивают рапиры, чтобы затем снова встать в исходную позицию, – после чего оба быстро отводили глаза. Достойнейший г-н дʼОтсер застыл на месте, словно цапля, рядом с массивным, толстым и алчным Гуларом, все с тем же выражением глубочайшего изумления на лице. Мэра, одетого на буржуазный манер, по-прежнему легко можно было спутать с прислугой. Оба этих господина растерянно взирали на жандармов, которые удерживали хнычущего Готара: руки парню связали так крепко, что они отекли и посинели. Катрин не выходила из роли наивной простушки, и понять, что у нее на уме, было невозможно. Капрал, который, по мнению Корантена, допустил оплошность, арестовав двух невинных с виду подростков, не знал, оставаться ему или уйти. Он продолжал стоять посреди залы, положив руку на эфес сабли и глядя на двух парижан. Ошеломленные происходящим, супруги Дюрье и остальная графская челядь являли собой живое воплощение беспокойства. И если бы не судорожные всхлипы Готара, было бы слышно, как летают мухи.
Когда несчастная, бледная от испуга мать открыла дверь и вошла, опираясь на мадемуазель Гуже, глаза у которой покраснели от слез, все взгляды обратились к ним. Корантен с Пейрадом рассчитывали увидеть Лоранс, обитатели же шато, наоборот, при этой мысли затрепетали. Это спонтанное движение господ и слуг произошло словно под воздействием механизма, заставляющего деревянные фигурки одновременно моргать или выполнять то или иное движение.
Г-жа дʼОтсер поспешно шагнула навстречу Корантену и заговорила дрожащим, срывающимся голосом:
