Перед аккуратными рядами транспортных ящиков возвышалась трибуна, а еще стояли тридцать шесть мониторов и целый ряд серебристо-серых металлических шкафов.
– С ума сойти, – прошептал Бабаев. – Это что, «Эльбрус»?
– Пятнадцать миллионов вычислительных операций в секунду, – со знанием дела заявил Прокольев. – С таким мы бы нашли вариант решения для кубика Рубика за ноль целых ноль десятых секунды.
Тридцать шесть мониторов, составленных в несколько ярусов рядом с легендарным многопроцессорным комплексом, соединялись таким образом, что образовывали огромный экран: изящно выведенные печатные буквы огненно-красного цвета приветствовали советских юных программистов от имени рабочих и инженеров САМа. Заместитель министра народного образования вышел к трибуне и зачитал обращение, выведенное на экран. Следующие пятнадцать минут он вещал, что не хочет, ввиду многочисленных вызовов, стоящих перед национальной сборной, отнимать у собравшихся время. Передача слова директору САМа заняла еще пять минут. Тот прямолинейно объяснил, с какими вызовами предстоит столкнуться молодежи на производстве после побед на Спартакиаде. Настроение заметно упало. Оператор уже испробовал все мыслимые планы съемки и теперь водружал камеру на штатив, готовясь запечатлеть, как председатель комитета Спартакиады будет усиливать в участниках волю к победе. Соваков взглянул поверх очков и заговорил о том, что искусство программирования состоит в способности задать компьютеру последовательность исполнимых команд, чтобы их исполнение послужило искомому решению, и так далее, и тому подобное. Леонид еле сдерживался, чтобы не начать вздыхать. Соваков надрывал голос, перейдя к программе «Союз – Апполон»:
– В то время как лучшим компьютерам американского космического агентства требуется тридцать минут для расчета маневра стыковки, советский вычислительный комплекс решает ту же задачу за три минуты! И все это не в последнюю очередь благодаря выдающимся достижениям наших программистов.
Едва стихли аплодисменты, из замаскированных громкоговорителей зазвучал гимн, написанный специально для Спартакиады. На экране огромного монитора появилось пиксельное изображение скульптуры «Родина-мать».
– Сыны и дочери Советского Союза, – зазвучал, отдаваясь эхом, женский голос. – Страна призывает вас под знамя Первой Международной спартакиады молодых программистов. Родина оказывает вам высокое доверие, которое предстоит оправдать, применив все знания и творческие способности. Помните об этом.
Оператор как раз перевел камеру на ряды стоявших навытяжку молодых программистов, когда Прокольев наклонился к Морозову и шепнул:
– Использовать наш мощнейший суперкомпьютер, чтобы показывать восьмицветную графику…
Их кислые лица, снятые крупным планом, не попали в телевизионный репортаж о церемонии. Но было уже поздно: от председателя комитета Спартакиады не укрылись два колеблющихся стяга. По сосредоточенному выражению лица Совакова Леонид понял, что на этот раз разбирательством с воспитанниками дело не ограничится. Если не удастся победить на Спартакиаде с разгромным счетом, это положит конец его тренерской карьере.
Ира очнулась, застонала, страшно хотелось пить. Она лежала на траве и сломанных ветках. С трудом удалось открыть опухшие глаза. Солнечные лучи играли в кронах берез. В тени у полчищ комаров и оводов были прекрасные условия для нападения. Ира почесала укусы на ладонях, и сразу же отозвались истерзанные ступни, ноги, руки, щеки и уши. Голова гудела так, будто насекомые сквозь уши проникли внутрь черепа. Стоило встать, как в глазах потемнело. Ухватившись за дерево, Ира огляделась: ради всего святого, где она? Вокруг одни березы. Молодые веточки трепетали на ветру, словно мечтали быть срезанными и использоваться в бане, где ими будут хлестать спины. Сердце и дыхание постепенно приспособились к тому, что Ира стоит. Отважившись оторвать руки от ствола, она расправила измятое платье. Все в пятнах от травы, подол разорван, остается только выбросить, когда Ира доберется до дома. А где дом? Она побрела куда глаза глядят, спотыкаясь босыми ногами на мягких заячьих тропах. Ближе к опушке идти стало труднее. Ира перебиралась через полузасыпанные окопы и разрушенные танковые рвы, обходила старые воронки от гранат, где скопилась вода и строительный мусор. Она перелезала через крапиву и заросли ежевики, пытаясь понять, как здесь очутилась. Было жутко. В старице Москвы-реки покачивалась весельная лодка. На корме с удочкой сидел крепыш лет сорока пяти – пятидесяти.
– Не могли бы вы перевезти меня к электричке? – крикнула Ира.
Рыбак охотно согласился.