Чего только не обещали инженеры в свое время? Быстрая, как ветер, «Стрела» за четыре месяца решит все математические задачи в стране, а более мощная ЭВМ никому не нужна – как бы не так! В 1953 году электронного чуда не произошло. Еще в прошлом году Афанасьеву пришлось лично составлять графики работы для Математического института имени Стеклова, ссоры и интриги там грозили перейти все границы. Да, он каждую неделю вынужден был составлять расписание, будто какой-то директоришка школы. И все равно господа ученые и генералы торговались, упрашивали, сражались за каждые пятнадцать секунд рабочего времени в первом и единственном в стране вычислительном центре. Порой даже председателю Совета министров Булганину приходилось подключаться и играть роль третейского судьи. Разумеется, у всех имелись веские причины, почему именно их расчеты важнее других для существования и развития СССР: будь то атомное оружие, спутниковые орбиты или линии электропередачи, – видимо, в современной науке уже не обойтись без математических машин. За последнее время в стране появились еще пять вычислительных центров, но спрос не падал: почти каждое решение рано или поздно ставило еще более сложные вопросы. К тому же первое поколение вычислительных машин считалось устаревшим, чуть ли не допотопным. Уже высказывалось мнение, что затраты на запасные детали и техническое обслуживание не окупаются. Так что же делать с недавно списанной «Стрелой»? Предложение отдать ее в музей Афанасьев даже не рассматривал (это после всех-то раздоров, пропущенных концертов и несостоявшихся походов в кино). Разобрать и отдать на металлолом? Нет, могут неверно понять.
Часы тикали неумолимо. В девятнадцать часов советская сборная будет играть в четвертьфинале против национальной футбольной команды Швеции. Когда Афанасьев надел шляпу, его внезапно осенило. Он вынул авторучку и распорядился передать ЭВМ «Мосфильму» для декораций. Завизированный приказ еще летел по каналам пневмопочты, а Афанасьев уже покинул Кремль. Шофер не волновался: «Ребятки Качалина порвут шведов в клочья!»
В очередной раз наступили сумерки, и Леонид спросил себя, день это заканчивается или ночь. Трубчатые лампы загудели, вспыхнули. Воздух в палате пришел в движение, когда кривоносая Клава поспешила с тазиком к соседней кровати. В тоске, незнакомой тем, чьи часы проходят за игрой и творчеством, Леонид продолжал ждать. Он ждал, что ветер или наука помогут ему выбраться из хрустального гроба, освободят из немого оцепенения.
Любая трещина на потолке отпечатывалась на сетчатке глаз. Ему казалось проклятием, что именно над его кроватью потолок был исключительно аккуратно оштукатурен и покрашен. Небольшим развлечением служили капельницы, тросы, кислородные шланги, чепчики медсестер, а когда изредка отодвигали ширму, закрывающую соседние кровати, и медицинские приборы у коек других пациентов. И еще он мог слышать – стоны, сопение, вздохи, выделения из катетеров, скрежет ногтей по краю кровати, шелест накрахмаленных халатов, жужжание люминесцентных ламп; и все это сопровождалось стуком в висках.
Жизнь за пределами больницы – мир, который он мысленно призывал всеми силами, – все чаще казалась ему выдумкой. Леонид чувствовал, будто все его воспоминания заменил отпечаток потолка. Даже во сне он теперь видел себя на больничной койке под этим проклятым потолком.
Каждый раз после врачебного обхода Леонид впадал в забытье, но когда просыпался, его рефлексы проверял очередной ординатор, а главный врач формулировал заключение о посттравматической потере речи. Все, что говорили врачи, было призвано держать его в плену в этой палате. Хотя никто не слышал его, он не оставлял попыток силой мысли показать возросший интерес к внешнему миру. Да, даже результаты матча ФК «Шахтер» внесли бы долгожданное разнообразие. Однако свита главного врача покидала его, направляясь дальше.
Приблизительными ориентирами, позволяющими определить, сколько недель прошло, становились поздравления с праздниками и постепенное уменьшение гипсовых повязок. Теперь в медицинском заключении говорилось: «Состояние стабильное».
Это «стабильное» состояние тянулось долго и, наконец, достигло такого уровня, что пищу Леонид смог получать через рот… и что к нему вернулись давно позабытые мысли. Он внезапно осознал способность анализировать слегка заметные округлости: например, когда ему измеряли давление или температуру, либо когда новенькая практикантка из медучилища склонялась над ним, чтобы покормить.
– Похоже, вы себя уже хорошо чувствуете, – возмутилась практикантка, – извольте есть самостоятельно.
– Вы… меня слышали?
– Что значит «слышала»? Вы что, думали, я глухая? Это вам Веруля наболтала? Брюнетка из утренней смены? Понятно, не хотите говорить.
Говорить Леонид не мог лишь по той причине, что практикантка сунула ему в рот очередную ложку каши.
– Вечно она какую-нибудь чушь придумывает… И все равно, с вашей стороны неприлично так обо мне говорить, – продолжила она.