– Было немного как в «Республике ШКИД», только с девочками, и за дверью все степь да степь, – сказала она и смахнула с ресниц снежинку.
Дети, укутанные так, что напоминали шары, скатывались с гор на санках. Стальные полозья взрывали снег, кое-где даже показывалась трава. Леонид признался, что не читал это произведение. Надежда не могла поверить и утверждала, что это провал в памяти, позднее последствие черепно-мозговой травмы. Они брели по обледенелым дорожкам от Москвы-реки к смотровой площадке. Город раскинулся под ними, будто огромная кондитерская с обсыпанными сахарной пудрой вафлями и свадебными тортами со взбитыми сливками. Легкий ветер бросался одинокими снежинками, небо было бледно-голубым. Совместный отдых за городом организовала Надежда, стремившаяся с помощью свежего воздуха избавить Леонида от хронических головных болей и не желавшая все выходные сидеть в общежитии.
– Пятьдесят восемь, шесть, двенадцать, – сказала Надежда, взяв Леонида под руку.
Он был в восторге от числовых ребусов: число шесть – делитель числа двенадцать, но ни шесть, ни двенадцать не делители числа пятьдесят восемь. Шесть – наименьшее совершенное число, двенадцать – наименьшее избыточное число. Потом, шесть – это число поцелуев для второго измерения, а двенадцать – для третьего. Но при чем тут пятьдесят восемь? Он не сомневался, что решение простое (совсем недавно Надя призналась матери Леонида, что математика не ее конек).
Она крепче сжала его руку.
– Это самая грустная часть нашей семейной истории.
– Как же, Наденька, декабрь пятьдесят восьмого, когда я лежал в госпитале?
– Лежал в госпитале? Нет, солнышко, – ответила она и, понизив голос, стала рассказывать, что из-за этих вполне обыкновенных цифр она родилась в исправительно-трудовом лагере для жен врагов народа и выросла в детском доме. Отца реабилитировали несколько лет назад. Он не совершал никаких преступлений по пятьдесят восьмой статье. Теперь в судебных документах черным по белому было написано, что он не был ни шпионом, ни контрреволюционером. И если бы он не попытался бежать из лагеря, возможно, до сих пор был бы жив. Узнав это, Надежда решила, что теперь будут сняты и обвинения против матери, ее наконец освободят – раз отец ни в чем не виноват, то и мать не должна нести наказание. Однако в ответ на многочисленные запросы администрация лагеря сообщила ей, что мать умерла незадолго до окончания войны.
– Так что все эти годы я, оказывается, и правда была сиротой.
Леониду вспомнились слова отца, которые звучали так уверенно, так успокаивающе, и теперь он повторил их твердым голосом:
– В неспокойные времена возможны всяческие недоразумения.
Надежда беззвучно пошевелила губами, вырвалось облачко пара. Она вопросительно смотрела на Леонида – идя справа, она глядела скорее в его серый глаз, поблескивающий в зимнем свете. Через неделю Надя сообщила Леониду о беременности.
С тех пор как Леонид перепечатал стихи набело, рифмы отпустили его. Освободилось место для вполне прозаических головных болей, для машинного языка и математики. Мнимые, тайные, трансцендентные, непокорные числа и переменные снова упорядочивались, постепенно складываясь в понятные послания. Программируемые вычислительные устройства уже не икали от его команд, а все чаще выдавали применимые возвращаемые значения.
Вскоре он восстановил свою репутацию лучшего репетитора для студентов второго курса, и популярность математического кружка, который он вел в Доме пионеров, росла. Кроме того, Леонид оказывал серьезную поддержку Варваре Волковой и Славе Комарову, правя их кандидатские диссертации.
Сделав рывок, он завершил дипломную работу, начатую до ухода в армию, отыскал блокнот, который вел в Феофании. Он попытался восстановить ход мыслей тринадцатилетнего мальчика, каким был тогда. Леонид решительно настроился проследить процесс, благодаря которому в его подростковом сознании сложилась четкая картина материального мира и который, будучи критически осмысленным и запрограммированным в вычислительной машине, должен стать кандидатской диссертацией. Однако едва ему показалось, что он напал на след, как пришлось прерваться из-за пульсирующей боли в висках. Когда боль утихла, Леонид смог вернуться к работе, но обнаружил, что свернул на ложный путь. Спустя четыре недели бесплодных размышлений возникло искушение съездить в Феофанию.
– А если не поможет, то в Моршин.
– Куда? Как ты себе это представляешь? Ты же знаешь, доктор Эвентова мне прописала строгий постельный режим. Лучше сходи в магазин. Умираю, как хочется киевскую котлету!