Вытерев заляпанный кашей подбородок Леонида, она осмотрела себя и спросила:
– А что это вообще такое – гиперболоид?
Практикантке Надежде Елисеевне Уриаловой исполнилось шесть тысяч девятьсот семьдесят шесть дней от роду, когда Леонид заговорил с ней. Размеры ее округлостей колебались в границах предельных значений, а зрачки напоминали Леониду влажную от росы голубику. Надежда знала множество считалок и скороговорок неизвестного происхождения. Лучшими советскими писателями она считала Самуила Маршака и Леонида Пантелеева; одинаково любила блины со шпротами и тушеное вымя; алкоголь воспринимала лишь как средство для дезинфекции поверхностей, внутреннее применение ее совершенно не привлекало. У Надежды была привычка во время оживленного диалога заканчивать предложения за собеседника. Если ей не удавалось угадать хотя бы последнее слово, она беззвучно шевелила губами. Спустя некоторое время Леонида это перестало раздражать.
Через две недели по брошенной между делом фразе он заключил, что Надежда выросла в детском доме. О ее предыдущей жизни он знал с гулькин нос. И все же Леонид предложил Надежде поехать с ним в Москву.
– В Москву?
– Ну да. Мне кажется, мы прекрасно уживемся.
– …Прекрасно уживемся.
Вернувшись в столицу, Леонид снова приступил к учебе. На лекциях и практических занятиях он подчас наталкивался на преграды, которые не мог преодолеть, потому что не помнил материал прошлых семестров. При определенном уровне сложности он чувствовал, будто мозг бьется о глухую стену. Некоторые логические операции причиняли почти физическое страдание. Цифры путались или распадались на отдельные штрихи, начертанные мелом. Врачи предвидели такие сложности и предупреждали Леонида, что нужно набраться терпения. И все же это его больно ранило. Он даже собственные записи не понимал! Снова и снова Леонид разглядывал схему бистабильных логических элементов, которую Сергей Алексеевич когда-то нарисовал на обложке блокнота, и пытался вернуть многообещающий поток мыслей, зародившийся в Феофании в тот день. Но вместо двоичных чисел и команд в голове возникали только рифмующиеся словосочетания. Только после того, как он их записывал, они оставляли его в покое – так Леонид освобождался от накопленного за время, которое он провел на больничной койке, будучи не в состоянии сказать ни слова.
Иначе говоря, Леонид писал стихи. Этот недуг быстро подчинил его себе. Вскоре он уже писал по нескольку часов подряд, а когда уставшая Надежда возвращалась из поликлиники, прятал листочки под учебники. На возникшую в дверях возлюбленную он смотрел так, словно не понимал, почему она снова проголодалась и почему пахнет формальдегидом – это не укладывалось в размер стиха и не соответствовало лирическому настроению. В стихах он воспевал селевинию, выгоревший на солнце ковыль и спутники, а еще Надежду – ее глаза цвета голубики, изящные ямочки, достойные Венеры, и все в таком духе. Историю человечества он начал с таблицы умножения, оформляя при этом мир своих чувств цепочками прилагательных. Интеллектуальное напряжение приводило к непроизвольному выделению слезной жидкости, из-за чего его взгляд снова все чаще неопределенно мутнел.
Когда Сергей Алексеевич обнаружил его в таком состоянии за пультом позади шкафов с магнитными запоминающими устройствами, он грустно посмотрел поверх очков. Надежды, которые Леонид в юности подавал оригинальными рассуждениями, учитывая его состояние, даже приблизительно не могли осуществиться. Директор института осторожно намекнул, что теперь пультом будет пользоваться некая аспирантка; для факультативных занятий в этой исследовательской области стало тесно.
Изгнание из рая для эвээмщиков Леонид воспринял относительно спокойно, потому что не питал иллюзий в отношении своих нынешних научных достижений. К тому же он рассчитывал, что вскоре полностью выздоровеет – стихи приходили в голову все реже. Прежде чем снова всецело посвятить себя прикладной математике, нужно было все же разобрать гору разрозненных бумажек, за которыми не видно специальной литературы. Леонид взял напрокат пишущую машинку и перепечатал начисто все законченные стихи. Их он дал почитать бывшему соседу по комнате Славе Комарову.
– Это правда ты написал? – осторожно спросил тот.
Леонид не без гордости кивнул, в ответ Слава вздохнул:
– Любовь за счет нейросекреции дурно сказывается на мировоззрении, это не новость. В литературе прошлых эпох часто встречаешь подобные смутные порывы, фокус на вживание в образы животных и неодушевленных предметов. Сердце поэта предстает очень чувствительным, да? Но сегодня это совершенно неуместно, тем более для будущего ученого.
Надежда, напротив, была под большим впечатлением и ставила Леонида на одну ступень с любимым поэтом Маршаком. Леонид, в свою очередь, считал, что Надежда открылась под влиянием его стихов. Однажды во время прогулки по Ленинским горам она впервые рассказала ему о жизни в детском доме: