– Давайте, иначе будем вечно здесь сидеть. Полная гостиница кибернетиков, и никого не волнует сломавшийся… – Мирейя резко замолчала и принялась внимательно рассматривать болты на панели управления. Не заметив никаких подозрительных следов, она все же рассказала Картвелидзе о двух участниках Спартакиады, которых встретила в лифте накануне и которые тащили инструменты и всевозможные приборы. Старик покачал головой:
– Когда оказываешься в замкнутом пространстве, нельзя позволять себе подобные мысли. Иначе потом не отличишь реальный мир от игры воображения.
Из автомобильного приемника несся «Парад планет». Шофер с бычьей шеей чувствовал себя в своей стихии. Удобно откинувшись на спинку сиденья, он вел машину к Садовому кольцу и ворчал, что ему опять пришлось ждать Мирейю.
– Меня еще можете потчевать такими отговорками, но к атташе Эспозито подобает относиться с должным уважением и не рассказывать сказки. Из-за вас мы опоздаем, и в итоге скажут, что Леонардо не нашел, где в машине педаль газа… – и все в таком духе, в дурном настроении он стал разговорчивым. – Хватит, до чего вы так докатитесь? Я видел, все лифты работали.
Если бы Мирейя не ездила с Леонардо раньше, она бы ожидала, что он всеми силами попытается сократить опоздание, но нет: на этот раз он ехал почти медленно, даже пропустил машину cкорой помощи. На трассе, зарезервированной для номенклатуры и дипломатов, они свернули к Новому Арбату, миновали здание СЭВ (теперь она поняла, почему Ника называл его открытой долговой книгой), Белый дом и гостиницу «Украина» – звезда на шпиле светилась в лучах закатного солнца, – уверенно пронеслись под проводами и двухцветными светофорами вдоль жилых дворцов на Кутузовском проспекте. У Триумфальной арки пошли фасады поскромнее, а за Поклонной горой снова вынырнули панельные дома. Чуть позже свет фар уже скользил по кустам и деревьям, по опушкам лесочков, прорезанных Рублевским шоссе. Леонардо искал другую радиостанцию, сквозь помехи едва пробивалась «Звезда Востока». Он свернул на боковую улочку, не заботясь ни о запрещающих дорожных знаках, ни о милицейских постах. Мирейя опустила окно, мягкий воздух овевал лицо, приносил запахи сосновой смолы, навоза и лака. Через несколько километров обнесенный высоким забором лесок расступился, и они попали на небольшую площадь. Леонардо невозмутимо объехал велосипедистов, собравшихся у деревенского магазина, снова повернул и остановился у ворот в конце узкой улицы. Мирейя, которая на этот раз не хотела проявлять слабость, стукнулась лбом о ветровое стекло: Леонардо щелкнул языком, отметив недостаток предусмотрительности, и пожелал Мирейе приятного вечера.
Фонари в саду указывали дорогу к даче, которую и без того трудно было не заметить. Празднество было в самом разгаре. Между фруктовыми деревьями мелькнули подростки, вихрем взметнув с земли цветочные лепестки. С балкона под звон бокалов доносились жалобы на вульгарность музыкальных коллективов, исполняющих музыку в восточном стиле, которая неминуемо вызывает нездоровые эмоции и признаки разложения: «Это же акустический вирус. Он перепрограммирует потоки мозга, да, Григол Николаевич, не смейтесь! Иначе нельзя понять, почему даже доярки в нашем совхозе тратят сбережения на эти записи и не интересуются исконной народной музыкой».
Мирейя по ступенькам поднялась на веранду. Никто из многочисленных гостей не обратил на нее внимания. У двери прибалт с волосами, свисавшими, словно перья увядшего лука, спорил с лысым киргизом, какая бейсбольная команда Кубы выиграет в плей-офф.
– …Да никогда! У «Наранхас» ни малейших шансов. «Вегерос», само собой, или «Альфарерос», они играют все лучше и лучше.
За столиком разглагольствовала веснушчатая худышка:
– На конференции в Варшаве один индийский математик сказал, что остаток любых вычислений представляет собой тысячеголовую змею. Но возможно, я неправильно его поняла, индийский английский такой монотонный.
Старинный купеческий самовар распространял сладковато-терпкий запах раскаленного древесного угля и ароматических веществ. Мирейя налила себе стакан чая и отправилась на поиски атташе Эспозито. С веранды в дом вели две двустворчатые двери. Открыв левую, Мирейя попала в кабинет, чья музейная атмосфера, должно быть, отпугивала прочих гостей: на письменном столе рядом с мраморными бюстами Хосе Марти, Маркса и Ленина стояли черный и белый телефоны, и под лампой, свисавшей на пружинке, лежали стопки бумаг и тщательно рассортированные карандаши. На стене множество фотографий: портреты всем известных революционеров и высокопоставленных функционеров КПК, которых мать Мирейи так часто изображала в героических позах. Здесь они были совершенно расслабленными, пожимали руку какому-то смеющемуся метису, обнимали его за плечи, по-братски целовали: это был не Сото, чье лицо она хорошо знала по наброскам в блокноте матери и из газет, нет, это, должно быть, кто-то из многочисленных предшественников.