Эдвард перевел взгляд на миссис Кобболд.
— А теперь мы можем идти?
Она коротко ему кивнула, и дети убежали обратно в поля — стремительно, словно газели, спугнутые выстрелом ружья.
Тогда я еще не знал, что однажды снова увижу этих детей. И довольно скоро. И зрелище будет не самым приятным.
Одно было хорошо — прямо возле порта Керколди имелась весьма приличная гостиница, очевидно, та самая, в которой богатые владельцы заводов останавливались во время деловых поездок. Нам подали неожиданно аппетитный ужин, после которого я решил прогуляться вдоль верфей, пока не угасли последние лучи солнца. Макгрей присоединился ко мне, угостил сигарой, и некоторое время мы шагали молча, просто вбирая в себя безмятежность этих мест. Торговцы и рыбаки разошлись по домам, поэтому нас окружали лишь плеск моря, изредка налетавший ветерок и крики чаек, паривших над лодками, которые плясали на волнах.
— Тот мальчик солгал, — в какой-то момент начал я. — Он определенно что-то знает.
— Ага, и теперь его жирная бабка тоже об этом в курсе. Боюсь, она насядет на парня, пока не добьется от него правды.
— Вероятно, это тот же секрет, который она сама бережет. Ты лицо ее видел? Она тоже что-то скрывает.
— Ох, да уж, точно! И это, видимо, то, о чем знали только
— Девятипалый… Ты что,
— Ага. Зачем тратить время на беседы с живыми, если у нас есть та, что может поговорить с мертвыми?
Я с раздражением засопел.
— И каким это образом Катерина…
— Эта Кобболд мне кое о чем напомнила. У нас в морге все еще лежат их вещи. Катерина может связываться с миром иным через предметы, особенно, если в них есть хоть немного металла. Завтра все устроим.
— Макгрей, у нас нет времени на эти идиотские игры! Нам еще одну ветвь семьи надо опросить. — Я взглянул на маленькую копию семейного древа, которую перерисовал в свою записную книжку. — Мать и брат Бертрана Шоу. Они могут…
— Отнять у нас время почем зря, — перебил он меня, в последний раз затянулся сигарой и бросил ее в воду. — Решено. Завтра навестим Катерину.
И он зашагал обратно в гостиницу, сбежав от моих
Помня о прежнем удручающем опыте, я отказался делить комнату с Девятипалым, и, несмотря на привычные теперь уже кошмары и бессонницу, прошедшую ночь я мог бы даже назвать приятной.
Однако следующим утром погода переменилась к худшему, и обратная дорога вышла для Макгрея сущим мучением. Ему пришлось исторгнуть за борт и ужин, и завтрак, а то, что в лицо ему при этом хлестал ледяной дождь, только еще больше меня забавляло.
Мы отправились по домам, чтобы привести себя в порядок (Макгрею совершенно точно нужно было переодеться), и договорились встретиться в Городских палатах.
Когда я добрался до кабинета, Макгрей уже был на месте и по-прежнему в дурном настроении. Завязывая кожаный мешочек, он проворчал:
— Куда ты запропастился? Ты переодеться должен был, а не принимать ванну с ослиным молоком и медом.
В его словах была доля справедливости. Я действительно не торопился на очередную демонстрацию мнимых «искусств» Катерины и посему не особенно спешил с туалетом. Но все равно ему возразил:
— О чем ты? Я едва успел отмыть…
— Ох, забудь. Я не нуждаюсь в подробностях о том, какие места ты оттер, а какие нет. Пойдем. У меня все с собой. — Он встряхнул мешочком (тот звякнул), и мы отправились в путь. Пока кеб вез нас в тюрьму Кэлтон-хилл, Макгрей перечислил, что именно взял.
— Очки старого мистера Шоу, жемчужное ожерелье с золотой застежкой Марты Гренвиль, кольцо с печатью полковника…
— То, которым он жену свою избил?
— Ага. Еще золотой самородок мисс Леоноры, жутко уродливые и дешевые карманные часы мистера Уилберга…
— Если уж даже ты так говоришь, значит, вещь поистине отвратительная. А что от Бертрана?
— У него ничего при себе не было. Ни часов, ни колец, ничего. Рид нашел у него в кармане пару шиллингов.
— Этого хватит?
— Хватит — в худшем случае на стопку-другую на обратном пути.
— Я думал, тебе в «Энсине» бесплатно наливают.
— Не-а. Время от времени приходится платить. Иначе Мэри решит, что я с ней шашни вожу только ради бесплатной выпивки.
— Какая пошлость, — поморщился я.
Когда мы достигли тюрьмы, дождь превратился в настоящую грозу. Нам пришлось рысью бежать через всю эспланаду, а тюремщикам — подыскать для нас полотенца. Пока мы вытирали лица в комнате для допросов, к нам привели Катерину.
Со дня слушания прошло всего три дня, но она словно постарела на год и отощала, а все морщинки на ее лице стали глубже. Но она хотя бы старалась не унывать: ресницы были привычно густо накрашены тушью, а на веках красовались ярко-фиолетовые тени, которые она обожала. Поверх невзрачной серой робы она накинула одну из своих шалей — ослепительно оранжевую, увешанную дешевыми стеклянными бусинами.
— Хорошо выглядите, дорогуша, — сказал Макгрей, как только тюремщики вышли.
