— Увы, версию с сердечными приступами мы исключили. А ведь эти фотографии могли бы убедить присяжных, что они перепугались до смерти.
— Да
—
Трудно сказать, сколько времени мы провели, изучая каждый снимок, в особенности тот, с устрашающей рукой.
По иронии, именно тишина заставила нас опомниться. Городские палаты опустели, и слышно было лишь, как изредка похрапывали собаки.
Не сводя глаз с карточек, Макгрей выпрямился.
— Иди домой, Фрей. С утра от тебя будет больше пользы, если ты выспишься.
Я отошел на пару шагов, все еще испытывая благоговейный ужас.
— Тебе бы тоже отдохнуть.
— Не, — сказал он, копаясь в ящике стола, из которого извлек увесистую лупу. — Мне надо все это хорошенько изучить…
Ничто не смогло бы сдвинуть его с этого места, вероятно, даже пожар в Городских палатах, так что там я его и оставил — согнувшегося над столом, уткнувшегося в фотографии.
Я прошел по пустым коридорам, шаги мои отдавались гулким эхом. Когда я вышел в морозную ночь, нервы все еще шалили — всякий раз, когда я моргал, в уличных тенях мне чудилась та жуткая длань.
В одном я был точно уверен — сегодня мне глаз не сомкнуть.
На следующий день все в Эдинбурге говорили только о суде.
Миссис Холт дала газетчикам язвительнейшие комментарии: в красках расписала свое жалкое обиталище, посетовала, что ее бедную малышку ждет голодная смерть, и пожаловалась, как бессердечно с ней обошелся инспектор полиции, чьего имени она не помнит, но у которого было девять пальцев. Заметку сопровождал рисунок, на котором она была изображена с младенцем на руках и выглядела, как горюющая Мадонна.
Газеты также объявили, что для полковника Гренвиля буду организованы военные похороны, которые состоятся в пятницу. Он и его жена будут погребены в семейном склепе при церкви Святого Кутберта, а остальные четверо будут захоронены на кладбище Грейндж, поближе к Морнингсайду. Однако тела всех усопших будут представлены во время грандиозной службы в соборе Святого Жиля, за которой последует траурная процессия. В последних строках газета призывала публику держаться от нее в стороне и проявить уважение к горю немногочисленных родственников погибших. Какая ирония, усмехнулся я. Эта заметка больше походила на прямое приглашение, созданное с одной лишь целью — еще больше раздразнить общественность.
Добравшись до Городских палат, я, как и ожидалось, встретил возле входа в здание небольшую толпу, которая взывала к правосудию для досточтимого полковника и требовала, чтобы мистеру Холту позволили вернуться к его дорогой жене.
Я опустил голову, постаравшись скрыть лицо шляпой, и пробрался внутрь незамеченным. И совершенно не удивился, обнаружив в кабинете Макгрея во вчерашней одежде, который все еще сидел над фотографиями с лупой.
— Уже утро, что ли? — спросил он, когда увидел меня в дверях. Я показал на слабый свет, который лился сквозь оконные решетки. — Ох, и правда!
Он задул масляную лампу на своем столе и потер глаза.
— Нашел что-нибудь? — спросил я его.
— Одну маленькую деталь, но она только сильнее меня запутала.
Он показал мне фотографию, которая предшествовала той самой, с темной рукой. На скатерти ближе к краю снимка лежало то, чего не было ни на одной из предыдущих карточек. Что-то вроде темного камушка.
— Это тот золотой самородок? — спросил я.
— Ага. Она его сняла. Теперь понятно, почему Холт «нашел его» на полу; скорее всего, его уронили во время суматохи, и он откатился к двери. Так что Холт не соврал.
Я нахмурился.
— Но зачем она это сделала? Если бы передо мной явилась искореженная рука, парящая в воздухе, то вряд ли я в этот момент стал бы думать о запонках.
— Дело не только в этом. Самородок был защитным амулетом. Это как если бы монашка увидела дьявола и решила выбросить свои четки.
— Еще одна чертова неувязочка, — вздохнул я. — Говоришь, больше ничего не нашел?
Он издал протяжный выдох.
— Ничего, и пора бы мне уже прекратить поиски. Все это сводит меня с ума.
Я взглянул на часы.
— Может, поедем и допросим уцелевших Шоу? Они последние из родственников, с кем мы еще не побеседовали.
— Ага, но сначала мне нужно позавтракать, умираю от голода. — Он свистнул псам, и те моментально вскочили, будто уже знали, что настало время подкрепиться.
Незаметно проскользнуть мимо любопытствующей толпы, будучи в компании Макгрея и его тартановых брюк, не вышло. К счастью, с нами был гигант Маккензи, который лаял и рычал, словно бес из ада, едва кто-нибудь приближался к нам с недобрыми намерениями. Некоторые выкрикивали в нашу сторону такие грубости и вульгарщину, что меня всего передергивало. И все же ни одно из тех слов не вызывало во мне такого отвращения, как вид Макгрея, пожирающего яичницу из шести яиц с колбасками и какую-то мясную гадость, которую он называл «запеканкой».
