Сначала мне показалось, что Толстяк выбрал не ту станцию. Из колонок послышалось шипение, потом рычание, которое внезапно сменилось звоном разбитого стекла. Словно кто-то напихал осколков в банку и теперь усиленно тряс ею перед микрофоном. Это было не так болезненно, как белый шум, но все же достаточно неприятно.
Толстяк продолжал ухмыляться.
– Знаешь, что это такое? – спросил он и, кажется, обрадовался, когда я покачала головой. – Ты когда-нибудь слышала о частотах и волнах, которые способны воспринимать только дети с пси-аномалиями?
Чтобы не согнуться пополам, мне пришлось ухватиться за полку. Конечно, я знала. Кейт рассказывала о том, что лагерные инспекторы добавили в белый шум новую частоту, для того чтобы выявить потенциально опасных детей. Тех, кому удалось замаскироваться.
– Это не связано с тем, что обычные люди не могут слышать помехи, просто их мозг воспринимает звуки по-другому, не так, как наш. Удивительная штука. В Каледонии проводили серию тестов, чтобы посмотреть, существуют ли волны, которые дети одних цветов могут улавливать, а других – нет. Похоже, они были правы, потому что мы не могли…
В этот момент слова Толстяка прервал резкий щелчок, помехи исчезли и мягкий мужской голос прошептал:
Сообщение повторилось три раза, а затем снова включились помехи. Долгое время мы с Толстяком молча смотрели друг на друга, не в силах произнести ни слова.
– О господи! – сказал Толстяк, – О господи! – А потом мы прыгали и повторяли это вместе, снова и снова, размахивая руками, точно сумасшедшие. Никогда прежде мы не испытывали такого страстного желания хлопать друг друга по плечам столько, сколько хватит сил. Я бросилась Толстяку на шею и обняла его что есть мочи. То ли от страха, то ли от облегчения из глаз у меня брызнули слезы.
– Я готов тебя поцеловать! – крикнул Толстяк.
– Хватит, хватит! – выдохнула я, чувствуя, что он вот-вот сломает мне ребра.
Не знаю, что его разбудило – крики Толстяка или будильник, но Лиам поднялся первым. Краем глаза я заметила его взъерошенную шевелюру – Лиам высунул голову из палатки, посмотрел на нас и исчез. А спустя секунду вернулся опять, смущенный и обеспокоенный одновременно.
– Что случилось? – спросил он. – Что тут у вас происходит?
Мы с Толстяком переглянулись.
– Поднимай Зу, – ухмыльнувшись, сказала я. – Думаю, вам нужно кое-что услышать.
По словам Толстяка, Джек Филдс был в семье вторым ребенком из пяти и единственным, кто перенес острую юношескую идиопатическую невродегенерацию и выжил. Его отец владел итальянским рестораном, а мать умерла от рака, когда он был совсем маленьким. Джек рос ничем не примечательным мальчиком. Однажды заметив такого в школе, второй раз вы бы о нем и не вспомнили. Но он был поразительно умен и единственный из всех в комнате понял, о чем говорил Лиам, когда тот взялся за японские ужастики и статьи из старых номеров «Роллинг Стоун». Кроме того, он любил рассказывать истории на разные голоса и долгие годы вырисовывал на классных досках силуэты башен Нью-Йорк Сити. Когда СПП это увидели, они были настолько поражены, что позволили Джеку закончить рисунок.
Что важнее, Джек обожал дразнить лагерных инспекторов и силой мысли срывал личные вещи с поясных ремней, а иногда даже вытаскивал из карманов. В его присутствии СПП частенько спотыкались о случайно оказавшиеся под ногами предметы и падали друг на друга. Послушать Толстяка, так создавалось ощущение, что Джек Филдс был ангелом, сошедшим на землю, чтобы проповедовать правильное использование синей силы. Ангелом, проведшим на земле множество лет в поисках и изысканиях.
Может, именно поэтому в ночь побега Джек первым получил пулю в затылок.
До того, как мы пересекли границы Петербурга, Лиам хранил молчание, лишь изредка кивая в подтверждение особенно невероятных слов Толстяка. Услышав сообщение, он радовался сильнее нас двоих, вместе взятых, однако через несколько часов его настроение начало ухудшаться. Когда Толстяк закончил рассказ, в минивэне воцарилось молчание.
– Наверное, там очень красиво, – сказала я, не сразу поняв, как пошло это прозвучало. – На озере Принс, я имею в виду.
Лиам выглядел подавленным и грустным. Недавняя радость его больше не вдохновляла, и это навевало на меня печальные мысли.
– Уверен, ты права, – тихо сказал он, протягивая мне сложенную карту. – Не уберешь это в бардачок?
Я ничего не искала. Просто открыла крышку отсека и сразу увидела их лежащими на горке смятых салфеток.
Честно говоря, я ожидала, что там будут конверты или хотя бы линованные тетрадные листы. Глупо и наивно с моей стороны, потому что в лагере не давали уроков письма и рисования. Никто не выдавал детям бумагу и ручки. И все-таки мне казалось, что письма должны были выглядеть как-то… весомее. Хотя бы для того, чтобы себя обезопасить.
