Но я не сделала ничего из намеченного. По коридору шёл Фил, усталый и сонный. Он смотрел в пол, стараясь избегать встречи взглядом с кем-то из ребят. Я прекрасно знаю, почему люди наклоняют голову — боятся показать людям свои слёзы. Он шёл, шатаясь, иногда натыкаясь на железные шкафчики, наверное, опять выпил пару бутылок пива перед сном. В любом случае, он был таким же слабым, какой стала и я. Впервые в жизни я видела, как ломается человек.
Он остановился возле своего шкафчика, хотел открыть его, но заметил меня. Я неуклюже махнула ему рукой в знак приветствия. Он он не ответил, он просто умчался, громко стукнув дверью мужского туалета, в который забежал.
Игнорирование, пожалуй, одна из самых тяжёлых вещей, которая может причинить человеку боль. Я хотела не пойти за ним, в конце концов, мне тоже было плохо, я так же, как и он нуждалась в утешении, в словах, что всё будет отлично. Я не считала себя обязанной бежать за ним, утешать и говорить то, во что не верила сама, и я не собиралась делать этого лишь потому, что видела, как ему плохо.
Мне хватило двух минут, а может и того меньше, и меня уже ноги сами несли в мужской туалет. Было что-то такое, что заставляло меня снова поднимать эту тему, о которой я предпочитала молчать.
Я слегка приоткрыла двери, она заскрипела, и Фил обернулся, чтобы увидеть меня. Он сидел на полу, не прыгал в истерике, не рыдал, не собирался выпрыгнуть со второго этажа, а просто смотрел в одну точку.
Я молча присела рядом с ним. Наверное, надо было что-то сказать, но я не умею подбирать слов, поэтому мы просто молча сидели с такими лицами, будто нас насильно заставляют находиться рядом.
— Ему стало хуже, — вдруг сказал Фил. — Врачи говорят, что шансов меньше.
Будто насквозь его слова прошлись дрожью по коже.
— Но это не значит, — прошептала я. — Что их теперь нет.
— Знаешь, что говорит главврач. Он говорит, что в этом виноват не Кевин, не врачи и не медсёстры. Ему стало хуже, потому что кто-то подсыпал в капельницу лёгкое снотворное.
— Что?
— Его отравили, Белл. Его кровь теперь заражена.
Становилось всё хуже и хуже, и каждое слово Фила мне хотелось опровергнуть, хотелось крикнуть ему в лицо, что он не прав, что всё, о чём он рассказывает — наглая ложь.
— Убийце нельзя было допустить, чтобы единственный свидетель выжил, — сказал он. — Кто, кроме него мог сделать это?
У меня начинала кружиться голова. Это уже не новшество, что у меня проблемы со здоровьем, но такой боли я ещё не испытывала. Будто кто-то пинал меня, но это сравнительно ничтожно по сравнению с тем, что творится в моём сердце.
По щеке прокатились слёзы, я ждала, когда Фил, заметя это, скажет мне, что всё будет хорошо, но он молчал. Я взглянула на него и увидела в чём дело: он сам впервые дал волю слезам.
Я помню, что в детстве, когда мальчики падали с велосипедов или теряли свой новый футбольный мяч, домой они уходили все в слезах. После драк с друзьями, поломки первого в своей жизни скейта, потери самой лучшей машинки из коллекции игрушек или нехватки денег на такую нужную жвачку любой ребёнок мог бы расплакаться, но не Фил Николсон. Я вспоминаю всю свою жизнь и ни припоминаю ни единого дня, когда видела слёзы этого человека. Только лишь в том мужском туалете, когда он терял лучшего друга.
— Фил, — неловко прошептала я.
— Я просто, — сказал он, будто хотел оправдать себя в моих глазах. — Я просто боюсь, что это конец.
— Я тоже, — закивала я.
— Просто Кевин — это единственное, что осталось у меня.
— Ты меня сейчас очень обидел, — с некой иронией произнесла я.
— Просто ты немного другое, — без оправданий сказал он. — Кевин мой лучший друг с детства, это гораздо сильней, чем дружба с тобой.
— Знаешь, — улыбнулась я. — Лучше молчи.
Он слегка засмеялся. Удивительно, как даже в самые плохие времена мы находили в себе силы, чтобы улыбнуться. Но самое удивительное то, что наши улыбки и правда были искренними.
— Не обижайся, Белл, ты самая классная девушка во всём Тенебрисе.
— Вау, — улыбнулась я. — Тенебрис не такой уж и большой город.
— Во всём мире.
— Не надо делать мне одолжений.
— Это не одолжение, — улыбнулся он. — Я понял это давно.
Я посмотрела на него и не смогла скрыть улыбку. Почему он никогда не говорил этого раньше? Если бы он только мог знать, насколько мне приятно слышать это именно от него.
— Я не обижаюсь, — сказала я. — Я всё понимаю. Эрику я тоже люблю больше, чем тебя.
И мы снова засмеялись. Когда-то давно мы любили с Эрикой, Филом и Кевином прогуливать уроки в туалете. Мы собирались и в мужских, и в женских, шутили, смеялись, строили планы. Оглядев комнату по сторонам, я вспомнила, как Эр подкрашивала ресницы, пока Фил выдувал серый дым сигарет в открытую форточку, Кевин дописывал домашку по химии, а я зависала в телефоне, подыскивая себе в интернет-магазине новые кроссовки.
Сейчас нас стало меньше, и в этом самом туалете сидим мы вдвоём, и будто бы ничего не осталось с того безмятежного времени. Но даже сейчас мы смеёмся, нам по-прежнему хорошо, и мы до сих пор молоды, красивы и живы.
