Темный карнавал полностью

Подул ветер. Они были одни здесь. Джозеф, зарывшийся лицом в пакет с обломками. Мари среди уличных теней. И солнце – на другой стороне улицы[78]. Ни человечка. Только они вдвоем, вдалеке от всего мира, за тысячи миль отовсюду – откуда ни возьми… Одни, на улице в этом фальшивом городе, а вокруг – ничего, кроме голой пустыни, над которой кружат ястребы.

Чуть впереди, на крыше Оперного театра, сверкали на солнце своим фальшивым золотом греческие статуи. А в какой-то пивнушке надрывался граммофон, выкрикивая «AY, MARIMBA… corazon…» и еще множество чужих непонятных слов, которые тут же уносил ветер.

Джозеф закрутил верх пакета, чтобы он не раскрывался, и с досадой сунул в карман.

Они как раз успели на гостиничный ланч к половине третьего.

Сидя за столиком напротив Мари, Джозеф молча, ложка за ложкой, зачерпывал и втягивал в себя мексиканский суп альбондигас[79]. Пару раз Мари весело заговаривала с ним на тему настенных фресок, но он лишь хмуро смотрел на нее и продолжал втягивать суп. Пакет с разбитыми черепами лежал рядом на столе.

– Сеньора…

Коричневая рука убрала со стола суповые тарелки. Вместо этого появилась большое блюдо с энчиладами[80].

Мари подняла взгляд.

На блюде лежало шестнадцать энчилад.

Мари взяла в руки вилку и уже потянулась, чтобы взять себе одну штуку, но что-то ее остановило. Она положила вилку и нож по обеим сторонам тарелки. Оглянулась, посмотрела на расписные стены, затем на мужа… Взгляд ее снова вернулся к энчиладам.

Шестнадцать. Одна к одной – вплотную друг к другу. Длинный ряд…

Мари сосчитала их.

Один, два, три, четыре, пять, шесть.

Джозеф выложил одну на тарелку и сьел.

Шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать.

Она спрятала руки на коленях.

Двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать. Мари закончила считать.

– Я не хочу есть, – сказала она.

Джозеф положил перед собой еще одну энчиладу. Начинка, запеленутая в тонкую, как папирус, кукурузную лепешку. Вот он отрезает кусочек и кладет в рот… Мари мысленно представила себе, как этот кусочек пережевывается у него во рту, смачивается слюной, хрустит – и зажмурилась.

– Ты чего? – спросил он.

– Ничего, – сказала она.

Осталось еще тринадцать энчилад – они были похожи на маленькие посылки или конвертики с младенцами…

Джозеф съел еще пять.

– Что-то мне нехорошо, – сказала она.

– Поела бы – было бы хорошо.

– Не хочу.

Он покончил с энчиладами и, открыв пакет, достал оттуда один из полураздавленных черепов.

– Может, не здесь?

– А почему бы и нет? – Джозеф смачно откусил одну из глазниц и принялся жевать. – Неплохо, – сказал он, перекатывая леденец на языке, после чего отхватил еще один кусок, – совсем неплохо.

Она вдруг заметила выдавленное на черепе имя.

Там было написано «Мари».

Это надо было видеть – как она собирала чемоданы – свой и его. Бывает, что в спортивных репортажах кадры прокручивают наоборот – например, только что спортсмен прыгнул с трамплина в воду – и вот он уже запрыгивает задом наперед обратно, на спасительный трамплин. Так и сейчас на глазах у Джозефа вещи словно сами собой залетали обратно в чемоданы: пиджаки – в один, платья – в другой… Перед тем как юркнуть в коробки, в воздухе птицами парили шляпы… Туфли, словно мыши, разбегались по полу – и исчезали в норках. Наконец чемоданы закрыли свои пасти, клацнули замки и повернулись ключи. Все.

– Ну вот! – воскликнула Мари. – Все запаковано!

– В рекордные сроки, – сказал он.

Она направилась к двери.

– Погоди, дай я помогу, – сказал он.

– Да нет, мне не тяжело, – покачала головой она.

– Но ты же никогда не носила чемоданы. И не надо. Я позову посыльного.

– Ерунда, – проговорила она, задыхаясь от тяжести.

Уже на выходе из номера мальчишка-посыльный все же выхватил у нее чемоданы с криком:

– Senora, por favor!

– Мы ничего не забыли? – Джозеф заглянул под обе кровати, вышел на балкон, посмотрел на plaza, зашел обратно, осмотрел ванную, секретер и даже умывальник. – Вот, – сказал он, выходя и протягивая ей что-то, – ты забыла свои часы.

– Да? – Мари надела их и вышла за дверь.

– Не понимаю… – проворчал Джозеф, – Какого черта мы выезжаем в такую позднотищу?

– Но еще ведь только полчетвертого, – сказала она, – всего лишь полчетвертого…

– Ну, не знаю, – с сомнением сказал он.

Оглядев в последний раз комнату, он вышел, прикрыл дверь, запер ее и, позвякивая ключами, спустился вниз.

Мари уже сидела в машине, устроившись поудобнее, сложив на коленях плащ и положив на него руки в перчатках. Он вышел, проследил за погрузкой оставшегося багажа, а затем подошел к передней двери и постучал. Мари открыла и впустила его.

– Ну что – поехали! – воскликнула она со смехом, лицо ее порозовело, глаза лихорадочно блестели. Она даже вся подалась вперед – будто от этого движения машина могла тронуться сама собой и весело покатиться вниз по склону. – Спасибо тебе, дорогой, что разрешил сделать возврат денег за сегодняшнюю ночь. Думаю, они нам еще пригодятся в Гвадалахаре. Спасибо!

– Угу, – пробурчал он в ответ.

Затем вставил ключ зажигания и надавил на стартер.

Ничего не произошло.