Темный карнавал полностью

– Они двигаются по кругу, как в танце… – завороженно шептала Анна, что-то медленно рисуя пальцами в воздухе, – сталкиваются очень мягко. Вода их переворачивает. И кружит. И сталкивает головами, и губами, очень нежно. Много, много раз… У них такие длинные белые тела. И они все сталкиваются, и сталкиваются, мягко-мягко…

– Анна!

– Вот они плывут – то она над ним сверху, а он снизу, то наоборот. А потом приходит прилив – и вот они уже вместе. Он их прибивает. А потом опять отбивает. Туда-сюда, туда-сюда… – Она показала руками как. – Это самая совершенная любовь. В ней нет эго. Только два тела, которые двигает вода. И это так чисто и хорошо. В этом нет ничего порочного.

– Не смей это даже произносить! – прикрикнула на нее сестра.

– А что тут такого? – Анна порывисто обернулась к ней. – Они же ни о чем таком не думают, ну правда. Просто плавают под водой, тихо и безмятежно. Как дети в ванне.

Она подняла левую руку, потом правую руку, и эти руки вдвоем стали медленно и плавно извиваться в воздухе, то слегка касаясь, то переплетаясь друг с другом дрожащими пальцами. На фоне сумрачного осеннего окна с потоками дождя казалось, что ее руки играют и резвятся в серой толще воды. Что они погружены в нее, глубоко, до беспамятства, до потери пульса. Это был короткий, но нескончаемый сон.

– Вот это он – высокий, спокойный, руки держит в стороны, – она показала, какой он высокий и как он легко висит в воде. – Вот это она – такая маленькая, спокойная, безмятежная. – Она медленно соединила обе руки и прижала их другу к другу. – И вот так славно они живут там. Никуда не торопятся, все время в мире у них в распоряжении…

Ее руки висели в воздухе, и она смотрела на них зачарованным взглядом. Потом, не опуская рук, повернулась к сестре.

– Разве может быть что-то лучше такой любви? – сказала она. – Без времени, без забот, без суеты. А здесь им так можно: без времени, без забот. Никто их не видит. Некому кричать на них, некому их критиковать. Никто не может войти к ним, побеспокоить их. Разве что плавающие в воде бумажки или журналы. Да даже если кто-нибудь случайно наткнется на них – что с того, они же мертвые! – Она явно была рада в очередной раз осознать этот факт. – А мертвым не надо никуда идти и не надо никому ничего объяснять. – Она перевела взгляд на свои белые руки. – Если бы кто-нибудь увидел их и стал говорить: «Смотрите! Тут мужчина и женщина, без одежды, в воде, какой кошмар!» – они просто не обратили бы на это внимания. – Она тихо рассмеялась. – Ну да, просто продолжили бы спокойно плавать в воде друг возле друга. Независимо от того, кто там что говорит, куда смотрит. И неважно кто – матери, отцы. Или сестры.

Она резко повернулась к сестре.

– Помнишь тот детский стишок? Как там было? «Никому не больно, курица довольна! Будут резать, будут бить. Все равно нас не убить!» А здесь надо наоборот: «Все равно не воскресить!» Ведь сначала придется воскресить, оживить их, а уж потом кто-то сможет сказать им, какие они ужасные и порочные. Но сделать-то этого никто не сможет. Вот в чем вся прелесть! Они здесь, никто их не дергает, ничто им не мешает. Тайно, совершенно секретно живут в воде, под землей. Шатаются по всему водостоку, куда прибьет. Касаются друг друга и руками, и губами. А когда попадают в перекресток, то там… – Она с хлопком соединила ладони. – На них налетает страшно холодный прилив, сталкивает их вместе и прижимает к стене! И так они могут висеть целый час, один против другого, пока прилив не закончится. Почти не двигаясь, только колыхаясь, совсем слегка. Это очень красиво. А дальше… – она слегка отвела руки друг от друга-…снова в путешествие! Вместе, рука об руку, свободные, беззаботные. Снова плыть по всем улицам, куда потащит вода, стукаться об углы, втягиваться в водовороты и танцевать в них сумасшедшие танцы, извиваясь, как белые языки пламени. – Она взмахнула руками, и в этот момент в окно с шумом хлестнуло дождем. – Они проплывают весь город, вниз, до самого моря – улицу за улицей, перекресток за перекрестком. Дженеси-авеню, Креншоу, Эдмонд-Плейс, Вашингтон, Мотор-Сити, Оушен-Сайд. А дальше уже – сам океан. В океане можно путешествовать куда хочешь, хоть по всей земле, там – глубокий сифон[60], а потом спокойно вернуться к входу в водосток, обратно в город. И опять плыть под десятком табачных киосков, под четырьмя десятками винных магазинов и шестью десятками магазинов «Продукты», под десятью театрами, под железнодорожным узлом, под шоссе 101 – и под ногами тридцати тысяч человек, которые не думают или даже не знают о существовании водостока.

Голос Анны то ровно плыл, то мечтательно возвышался, то становился тише.