– Просто кое-какие вещи твоего отца, которые твоя мама оставила мне, но это может подождать. Мне следовало догадаться, в каком ты состоянии после всего пережитого.
– Что бы там ни было внутри, это не заставит меня волноваться больше, чем неизвестность, – сказала Фрейя. – Оставляй.
– Что ж, тебе решать. – Он взглянул на часы. – Но я и так украл у тебя добрую половину вечера.
Фрейя пребывала в неведении относительно дня недели, не говоря уже о времени. Она посмотрела на электронные часы микроволновой печи: десять минут десятого. Впервые за эти семь дней она почувствовала, что окончательно проснулась.
Уже в дверях Фергюс сказал:
– Если встречу твоего мужа, скажу ему, чтобы топал домой.
– Могу я спросить тебя кое о чем, прежде чем ты уйдешь?
– Конечно.
– Есть какие-нибудь зацепки по тем громилам из фургона?
Взгляд карих глаз Фергюса скользнули по ее лицу. Фрейя подумала, не прочтет ли он еще одну ее мысль, и, если сможет, что из этого извлечет.
Образы из навязчивого сна снова промелькнули в ее сознании. Бандит стоит над Олой. Фрейя подбегает к нему. Сквозь прорези балаклавы видны белки его глаз, когда она с силой толкает его, и он, размахивая руками, летит с края обрыва в пропасть.
Фергюс покачал головой.
– Держу пари, они залегли на дно и долго не будут высовываться.
Она кивнула, собираясь сказать что-то еще, но он остановил ее.
– Чудо, что тебе удалось вырваться из Йеснаби целой и невредимой. Оле Кэмпбелл повезло, что она осталась жива, только благодаря тебе. – Он положил руку ей на плечо. – Я очень сомневаюсь, что мы в ближайшее время получим весточку от тех людей. Постарайся не думать об этом, ладно?
После того как он ушел, и Фрейя осталась в доме одна, она вернулась на кухню и села за стол. К чаю она так и не притронулась, его поверхность покрылась холодной коричневой пленкой. Она посмотрела на коробку. Фергюс прав: что бы там ни было, она пока не в том настроении, чтобы это увидеть.
Но все равно открыла коробку.
Она больше не могла откладывать это.
Прошло несколько дней после визита Фергюса. Фрейя сидела, скрестив ноги, на полу перед камином, Луна распласталась сбоку от нее, нераспакованные подарки от Тома все еще лежали под елкой, и рядом с ними пустовало место, предназначенное для подарка ему. Она бы все исправила, и они отпраздновали бы свое Рождество в другой день, отдельно от остального мира, но прежде нужно было кое с чем разобраться. Пока не сдали нервы, она достала конверт из кармана пальто.
Внутри лежал один-единственный сложенный лист бумаги формата А4:
Она забегала вперед, выискивая важные слова, и сердцебиение учащалось с каждой строчкой.
В этот ранний час за окном еще было темно. Том отлеживался напоследок – на следующей неделе ему предстояло выйти на новую работу. Фрейя сидела в одиночестве, если не считать Луны, и читала при свете камина и рождественских огоньков.
Перевернув страницу, она нашла нужный абзац:
Она перечитала его еще раз.
И еще раз.
А затем разрыдалась.
Последний в году восход солнца осветил низкие облака над Скапа-Флоу. Сжимая в замерзших пальцах кружку с кофе, Фрейя наблюдала за тем, как заря окрашивает их маленький сад в бордовые и ярко-желтые тона. Она представила себе, как мать бормочет какие-то страшилки о «небе красном поутру».[57]
– Привет.
Том подошел к ней сзади. Хотя еще неделю назад он мог обнять ее за талию, уткнуться подбородком в затылок, теперь он просто положил руку ей на плечо. Она так и не нашла в себе сил заговорить об их ссоре, а Том не настаивал на этом.
– Ты в порядке?
Фрейя кивнула, хотя и не была в этом уверена.
Луна шныряла где-то поблизости в поисках всего, что можно обнюхать, но не убегала далеко. В последние несколько дней она не отходила от Фрейи, как будто знала. Она всегда знала.
– Я увидел письмо на столе, – сказал Том.
– Ты прочитал?
– Нет, но я видел, в каком оно состоянии, так что…
После того как она разорвала письмо и бросила его в огонь, ее охватила паника, и она едва успела выхватить его, прежде чем оно задымилось, и опалила пальцы.
