Она села прямо и ткнула пальцем в мужчину, третьего слева на снимке. Она догадалась, что именно о нем говорила ее мать; догадалась еще до того, как прочитала подпись. Длинные волосы ниспадали на плечи из-под шляпы от солнца, и что-то в его внешности казалось таким знакомым, но Фрейя никак не могла вспомнить, где могла его видеть.
– Я знаю этого парня.
– Ты его знаешь? Откуда?
– Пока не пойму. Можно мне?.. – Она протянула руку за планшетом.
Том передал ей iPad.
– Да, конечно. Держи.
Она нажала кнопку, чтобы вернуться к списку результатов поиска. Том просто ввел в строку поиска слова «Археолог Гордон Таллок», и первым выпал профессиональный профиль профессора Гордона Таллока из Оркнейского колледжа. Она кликнула на него и открыла. Профиль порядком устарел – профессор Таллок уже вышел на пенсию, проработав несколько лет деканом археологического факультета, и страница перекочевала в архив. Но сохранилась его фотография, сделанная гораздо позже, чем в девяностые годы. На ней он выглядел по меньшей мере на шестьдесят.
Фрейя почувствовала покалывание в пальцах, когда узнала эти седые лохмы. Она видела мужчину раньше.
И вспомнила где.
⁂Сложенный листок бумаги сжат в моем холодном кулаке. Я так долго смотрю на одно-единственное написанное имя, что, когда зажмуриваюсь, все еще вижу синие чернила на смятой белой странице.
Почти всю дорогу шел дождь, прекратился только однажды, на отрезке шоссе А9 между Инвернессом и Терсо. Теперь сухо, но, когда облака рассеялись, поднялся ветер, и через несколько минут после выхода из гавани в Скрабстере паром начало раскачивать. Я помню свое последнее путешествие, только в противоположном направлении; Пентленд-Ферт тогда был таким же неприветливым, но мне было наплевать. После той ночи прошло много времени, прежде чем ко мне вернулись какие-то чувства.[40]
Посудина начинает крениться влево, продолжая движение. Кажется, что она вот-вот перевернется, но тут раздается грохот, глухой удар глубокой воды о металл, и мир катится в обратную сторону. Я чувствую, как пол уходит у меня из-под ног, а вместе с ним и мое сердце ухает куда-то вниз. Открывая глаза, я вижу, что мои пальцы так крепко вцепились в сиденье, что побелели костяшки. Двое пожилых мужчин в шерстяных шапочках и светоотражающих жилетах через проход наблюдают за мной, даже не пытаясь скрывать, что глумятся. Я хочу огрызнуться, но думаю, что лучше не возникать, делаю вид, будто у меня все в порядке, и отворачиваюсь к окну. На черном стекле нет ничего, кроме пятен воды и моего собственного отражения.
Была надежда, что в животе уляжется, как только мы доберемся до суши, но, когда съезжаю с парома на улицы Стромнесса, тошнота усиливается. Я веду машину ровно, пока уличные фонари не исчезают из виду, затем нажимаю на газ и мчусь дальше. Возвращаться в Оркни после стольких лет – риск неслабый, это как оказаться в тылу врага. Кто-то заметит меня, узнает, вызовет полицию. Умом я понимаю, что такого быть не может, но все равно этим вечером и на пушечный выстрел не приближусь к Керкуоллу.
