— Честь — умереть за своего господина, честь — подчиниться ему не смотря на свои личные возмущения, честь — проиграв в сражении, смыть позор поражения собственной кровью! Ты договоришься, и выбора я тебя лишу!
Сказанное мной явно его зацепило, и продолжать давление не стоило. Мне не хотелось, чтобы меня казнили. Умирать самому, от своих рук, из-за выдуманных правителями качеств, относящихся к их пониманию «честь», хотелось ещё меньше.
— Свой выбор я сделал, — ответил я. — Изгоняйте меня туда, куда посчитаете нужным. Но прежде, позвольте спросить.
— Что? — недовольно буркнул Нагихато.
— За что вы казнили Редклифа?
— Не твоего ума дело, — ответил он. — За неподчинение. Ты сам слышал. Всё было сказано на площади.
— Неподчинение крайне расплывчатое понятие. В какой конкретно ситуации он проявил непослушание? Что он отказался делать, или что не сделал?
— Не твоё дело, — Нагихато решил не удостаивать меня ответом, и это меня рассердило. Что-то с казнью Европы не чисто. — Ты принял окончательное решение?
— Да.
— Две недели ты отбудешь в общественной камере, а затем, будешь с позором изгнан.
Я кивнул. Это решение значило много, и не только для меня. Так или иначе, я являлся частью, — хоть и косвенно, — рода Шинода. Вполне могло случиться так, что тень позора ляжет и на Рю с Хелей, а этого очень не хотелось. К ним тоже могут начать относиться, как к прокажённым.
Может, всё таки, нужно было выбрать сэппуку?
Нет. Точно нет. Я чувствовал себя отработавшим инструментом, который неудобно убирать своими руками. Ведь если самураев, пусть бывших, будут казнить, как обычных преступников, то пропадет весь ареол их избранности. Если этот ареол убрать, то и сэппуку, и путь Воина, и даже понятие «Честь самурая» перестанут иметь какое-либо значение, а это недопустимо.
Вскоре меня перевели к остальным заключённым.
Камера общественного заключения была довольно большой, и народа там находилось полно. Я сидел на лавочке, думая о чём-то своём, и краем уха зацепил разговор двух других пленников.
— Видишь того парня? — спросил первый, с бритой головой, у второго, заросшего. Бритый указал на загадочного мужчину, который сидел на противоположной от меня лавочке в другом конце комнаты, и вдумчиво куда-то смотрел. Его вид показался мне знакомым. — Это очередной изгнанник. Клан Яркого света опустился ниже плинтуса. Никогда в их истории не было столько предателей.
— А что он сделал? — спросил второй.
— Ты помнишь казнь Редклифа, ну, Джонатан который. Он ещё публичное сэппуку сделал.
— Ну, — кивнул засросший. — И?
— Этот, — он кивнул в сторону загадочного мужчины. — Его сподвижником, говорят, был. Покрывал его. Сам едва избежал казни.
Остальное слушать было не интересно, а вот к загадочному «Сподвижнику» меня стало подталкивать любопытство. Встав, и по пути огибая недовольно бурчавших заключенных, я добрался до лавки, на которой сидел мужчина.
Подсев к нему, я испытал неловкость, но всё же спросил:
— Как зовут?
— Тебе какое дело? — не глядя на меня спросил мужчина.
М-да. С другого стоило начинать. Нужно было поздороваться, хотя бы, но в нынешних условиях это показалось мне нелепым.
— Ты был другом Редклифа?
Этот вопрос заметно его оживил, и он даже покосился на меня, правда, с неприязнью.
— И что с того?
— Я не согласен с решением Всесильных, — заявил я. — За что его убили?
После беседы с Нагихато во мне проснулись прежние бунтарские качества, и я, кажется, начал понимать, что Хеле не нравилось в Бусидо, что ей не нравилось в самураях, и что ей претило во Всесильных.
— Зачем ты хочешь знать это? — спросил он. — Это так важно? Тебе на площади всё сказали. Он нарушил приказ.
— При каких обстоятельствах? — настаивал я. — Мне надо знать.
— Тебя когда выпустят? — спросил мужчина. Я вглядывался в него, и вскоре смог узнать. Не удивительно, что я забыл его, ведь этот человек был лишь в моих детских воспоминаниях. Он был с Европой, когда мы только пришли к Куполу, у входа. Лицо его почти не изменилось, кожа на вид стала более грубой.
— Пару недель, — пожал плечами я. — Надеюсь, не больше.
— Хорошо, — он кивнул. — Тут всё прослушивают. Я тебя сам найду.
Меня порадовало его неожиданное доверие. Для меня было очень важно знать обстоятельства гибели Европы. У меня не выходила из головы бутылка «Хеннеси», которая выкатилась из серой коробочки после стычки с хулиганами.
— Так как тебя зовут? — решил я переспросить. Он засомневался, прежде чем ответить.
— Зови меня Дик, — пожал он плечами, видимо выбрав имя наугад. Я еле сдержал усмешку, ведь за последние несколько лет жизни в Западном районе и общения на английском языке, слово «Дик» стало восприниматься мной, как ругательство.
