Близ небесной оси
Луций Анней Сенека, I век н.э
***
– Здесь у нас будут цветы, а вот туда поставим красивую вазу, которую папе подарил дядя Тит из Коринфа. Она же не разбилась? Не разбилась?
Гельвия, моя сестренка, которой шел уже семнадцатый год, весело щебетала, бегая по новому дому нашей семьи. Привычного для римских домов садика и бассейна в атриуме не было, но свободное пространство под них зазывало энергично потрудиться и устроить все на свой лад.
В бурном течении последних месяцев я совсем не успевал что-то подготовить в доме к переезду родных. Признаться честно, даже не всегда мне удавалось там переночевать. Подъем репутации Галена стал подарком Фортуны и для меня самого, так что теперь я разъезжал по пациентам почти ежедневно. А кроме того…В тот год я влюбился!
Впервые, по-настоящему и искренне, я ощутил в своем сердце ту горячую негу, что заставляет замирать и задерживать дыхание, едва ваши руки сплетутся. А воспоминания о нежных касаниях наших губ способно вызвать теплую дрожь в моем теле даже сейчас, спустя десятки лет.
Ее звали Латерия – дочь Публия Латерия из Сполето, городка в паре дней пути от Рима по Фламиниевой дороге. Лишь однажды занесла меня в те края медицинская практика и, пожалуй, это был самый удаленный от Рима город, куда я отправлялся за все эти годы. Почти по центру Апеннинского полуострова, со всех сторон он далеко отстоял от нашего внутреннего моря. Воздух там был знойным и непривычно сухим.
Семья Латерии также имела дом в Риме и была, пожалуй, слишком для меня зажиточной. В те годы я не был богат, не был знатен и, более того, я ведь работал врачом! Всем известно, что такое дело требует обстоятельных знаний и сноровки. Но несмотря на это, мало существует на свете профессий, что вызывали бы в исконных римлянах больше презрения и чувства превосходства, чем медик.
Пусть аристократы и интересуются изысканиями в областях анатомии, коллекционируя рецепты редких лекарств, но интеллектуальное любопытство совсем не то же самое, что обсуждение возможной партии родственника с едва начинающим подниматься на ноги врачом. Тем более, с таким как я в те годы – из семьи, изгнанной в провинцию за проступки предка. Жизнь сделала меня свидетелем, через какие толщи скептицизма и снобизма прокладывал себе путь к уважению и славе мой учитель, Гален. Но не было во мне ни его гениальности, ни потрясающей всех своим размахом образованности, ни даже знатного происхождения, доставшегося ему от Никона.
С Латерией мы познакомились, когда я лечил ее отца. Совсем юная, не старше двадцати, прелестная девушка с редкими, зелеными глазами, украдкой она улыбалась мне, когда я, время от времени, через атриум бегал к телеге. Упакованные в ящики, там лежали травы и ингредиенты, что всегда путешествовали по Лацию вместе со мной.
В первый же вечер меня попросили остаться на пару дней, чтобы я мог наблюдать за ходом выздоровления. Приступы отца семейства были непредсказуемы и не на шутку пугали его родных. Пожилому мужчине стало лучше, лихорадка отступила, но результаты лечения все еще были довольно зыбкими. Состояние пациента могло измениться в одночасье и врач рядом оказался бы очень кстати. К тому же дом Латериев был весьма просторным, так что меня просто пригласили в один из множества гостевых кубикулов.
После ужина я с теплым волнением вспоминал улыбки Латерии. Особенно запомнился тот ее кокетливый прищур, которым она весь вечер щедро одаряла меня. Поднимая в воображении ее образы, я ворочался, улыбаясь своим мыслям. Некоторые из них, признаюсь, горячили мою кровь. Не спалось.
До сих пор не знаю, что это было, но в ту ночь я ощутил непреодолимое желание выйти в атриум и дальше, к саду. Стояла летняя ночь, стрекотали цикады, хотелось вдохнуть ночной прохлады с запахом разнотравья и свежести. А еще больше хотелось случайно увидеть ее. Заключить в свои объятия, целовать…
Незамеченным я нырнул в атриум, прошел вдоль фонтанчика, что заглушал мои тихие шаги музыкой падающих струй и, приоткрыв дверь, выбрался из дома. Возле входа крепко спал раб, утомленный множеством поручений – семья Латериев собиралась вскоре вернуться в Рим, так что весь день он бегал, собирая и пакуя вещи.
От дома, вглубь сада уводила тропинка, едва заметная в темноте. Надеясь не запнуться и не упасть, я двинулся по ней и, словно помогая мне на пути, из-за облака выплыла луна. Круглый диск ее залил все вокруг искрами серебряного света, растапливая бархатную темноту июньской ночи.
Пройдя вдоль душисто пахнувших кустарников, высотой в мой полный рост, я заметил крепкую деревянную скамейку. Спрятанная под кроной молодого дуба, она была поставлена в великолепном, укромном месте, шагах в пятидесяти от дома. Неподалеку искрился в лунном свечении прудик. Наверное, здесь было здорово прятаться от солнца и отдыхать в полуденный зной.
