Едва я сел, меня охватило трепетное волнение. Это казалось безумием, но на миг мне показалось, что и она тоже придет. Разум мой сопротивлялся столь неправдоподобным мыслям, но сердце, гулко стучащее в груди, имело свое веское мнение. Гален, будь он рядом, должно быть, убил бы меня.
Во-первых, конечно, за признание сердца источником мыслей и чувств. Но что было куда хуже – за нарушение врачебной клятвы. Даже мысленное!
«В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, будучи далек от всего намеренного, несправедливого и пагубного.»
Слова клятвы сами всплывали в моей голове.
«Мне, нерушимо выполняющему клятву, да будет дано счастье в жизни и в искусстве и слава у всех людей на вечные времена. Преступлю же ее и да будет мне, давшему клятву ложную, все обратное этому…»
Где-то вдали лаяли собаки. В саду тоже стоял фонтан, намного больше, чем в доме. Ритмичное журчание воды в нем смешивалось с шелестом листьев. Подставив лицо прохладному ветру, я улыбался своим мыслям, растворяясь в гармонии ночи. Конечно же, я думал о ней.
Протяжный скрип заставил меня вздрогнуть и обернуться. Со всех сторон окруженный листвой, я ничего не увидел. Прислушавшись, я с трудом различил легкое шуршание, будто ветер гонял листву. Я вновь откинулся на спинку скамьи и уже успел вернуться к своим сладостным фантазиям, как из-за кустарника выглянул стройный силуэт.
От неожиданности я вздрогнул и даже подпрыгнул на скамье, головой ударившись о ветку. В тот же миг я услышал, как девушка прыснула со смеху, ладошкой зажимая рот.
Сердце не обмануло, это была она!
Мы шептались…
Мы обнимались…
Мы целовались…
Я рассказывал ей обо всем, что только приходило в голову. Глупости, смущенные улыбки, жаркие прикосновения рук – вот что в ту ночь говорило куда больше слов. А еще я сбивчиво признавался, как очарован ее красотой, пленен взглядами глубоких глаз. Покорен голосом, смехом, всем ее женственным совершенством…
Она шептала мне что-то в ответ – не могу вспомнить, я почти не слышал слов. А может и не слушал. В висках стучало. Наши губы ласкали друг друга. Я ощущал тонкий аромат ее волос, шелковую нежность кожи под тонкой ночной туникой…Так шли минуты, сливаясь в сладостные часы.
Когда наше возбуждение превысило все пределы, Венера, будто бы прочитав желания двух юных душ, скрыла луну за большим, темным облаком. Словно погасили масляную лампу – садик погрузился во тьму. Чувствуя стройный стан своей возлюбленной и слыша ее неровное дыхание, я ощутил, как она оседлала мои бедра, крепко сжав их своими. Скользя по коже, ее волосы щекотали мне шею. Руками я прижимал ее к себе, чувствуя волнующую упругость молодой груди.
Несколько мгновений, трепетное шуршание ткани и с восторженным стоном я погрузился в горячий источник всего живого на земле.
Стрекот цикад, журчание фонтана и густая листва скрывали от посторонних глаз и ушей все секреты той ночи. Ночи, наполненной блаженством, какого я прежде не знал, не мыслил и не чувствовал. Сколько бы времени ни прошло, я никогда не смогу ее забыть.
Мне было двадцать семь лет…
***
Спустя пару недель моя семья, наконец, в полном составе вернулась в Рим! Со счастливым теплом на сердце я обнял своего старого отца. Зрение его совсем ослабло, а голос стал хрипловатым, как у большинства стариков. Ему уже исполнилось шестьдесят пять.
Марк Гельвий Транквилл мог по праву восхищаться тем, как сложились обстоятельства. Один из его сыновей сумел вернуть род Гельвиев в Рим, и он, пожилой и гордый, дольше всех стоял на улице, не проходя в атриум и любуясь на открывавшуюся с Эсквилинского холма панораму города его предков.
Мой брат Луций, управлявший делами в Александрии, устроил выгодную продажу лавки и жилых комнат с аукциона. Приобрести их захотел один старый партнер отца. Второй город империи, как называли Александрию, позволял получить за имущество вполне сносные деньги. Заметно уступая Риму, цены на александрийские владения были, впрочем, много выше, чем в любой другой провинции. Ну а партнер отца, получая таким образом и сырье и место для его обработки со сбытом, заплатил даже выше справедливой стоимости, рассчитывая выгодно нажиться на удачно сложившейся торговой синергии.
Вырученное золото и серебро сразу же было вложено в амбициозные планы стремительного расширения здесь, в столице. Луций едва появлялся дома, налаживая новые связи и знакомясь с многочисленными дельцами и широкими возможностями, какие может дать Рим энергичному и молодому, но уже опытному торговцу.
Приехал, наконец, и Гней, мой брат, последние несколько лет набиравшийся юридического опыта в прибрежном Анции. Здорово наловчившись распутывать хитросплетения римского и латинского права, переполненный честолюбивыми замыслами о карьере среди центумвиров или судебных защитников, он каждое утро бегал на переговоры с представителями триб – избирательных округов.
