— Эх, мне бы таких работников, — вздохнул Хорст, подходя ко мне. — У моей подруги ферма в Нормандии — прекрасное место, природа и все такое, только за ним уход нужен. Эти ребята быстро бы его в порядок привели.
— Это тамилы, — сказал я, глядя, как они снуют по сверкающей росистой траве. — Они вездесущи, как ирландцы. В Нормандии наверняка есть тамилы.
— Откуда ты знаешь, что они тамилы? — с сомнением в голосе произнес Хорст.
— Здесь только тамилы занимаются грязной работой.
— А, тогда конечно! — захохотал он.
Мне было не смешно. Я не смеялся.
Хорст оборвал смех и наморщил лоб:
— Так что ты там говорил, на кого ты работаешь?
— Я не говорил.
— Весь такой загадочный...
— Все эти перестрелки — сплошная показуха. Настоящую войну ведем мы, журналисты.
— Ты что несешь? — испуганно осведомился Хорст. — Я просто спросил, из какого ты агентства.
— Понимаешь, если мы с тобой подружимся, а я узнаю что-то интересное, а потом окажется, что ты украл мои новости, придется мне тебя отыскать и хорошенько поколотить. А это не дело.
Он прищурился и окинул меня понимающим взглядом:
— А, так ты из Рейтер! Так бы сразу и сказал. Эти мудаки ни с кем новостями не делятся.
Мне захотелось кофе. Анкит тронул меня за плечо, протянул бокал, наполненный каким-то напитком.
— Простите великодушно, сэр, но, по-моему, вам не мешает подкрепиться, — произнес портье. — С вашего позволения. Сегодня у вас тяжелый день.
Я осушил бокал, в котором оказался великолепный херес, и заявил:
— Анкит, похоже, мы с вами только что породнились.
— Прекрасно, сэр, — учтиво ответил он.
— Послушай, а можно выяснить, есть ли у этих ребят разрешение на работу за границей? — обратился Хорст к Анкиту.
Я резко вскинул руку, не давая портье ответить:
— Ну что, Хорст, пойдем, пока медведи в лесу не проснулись.
— Медведи? — переспросил он с резким немецким акцентом. — Нет тут никаких медведей, одни тигры. Тамильские тигры. Совершенно безумные. У каждого в кармане капсула с цианидом, на случай если их поймают.
— Надо же.
— Они не догадываются, что из-за этих самоубийств их ненавидят еще больше.
— Мы пойдем на контрольный пункт или как? — спросил я.
— Пойдем, пойдем. Штаны не поджигай.
— Что-что?
— Штаны не поджигай, — сердито буркнул он и зашагал по газону.
— Не надоело еще командовать? — сказал я, следуя за ним.
Военные действия в Тринкомали прекратились несколько месяцев назад. Немецкие сотрудники «Шпигеля» вернулись в Германию, а Хорст, австрийский фрилансер, остался в городе, надеясь в отсутствие конкурентов раздобыть материал для эксклюзивного репортажа, точнее, предполагая, что «тамильские тигры» развернут здесь очередное наступление и он, проницательный ясноглазый Хорст, первым возвестит о начале нового конфликта.
Этот высокий крепкий парень, умный и хорошо образованный, с подругой на ферме в Нормандии, мечтал о возобновлении военных действий в Шри-Ланке. Недаром Дидье однажды заявил мультимедийному магнату Ранджиту, что журналистика — это лекарство, которое порождает болезнь.
С четверть часа мы шли и беседовали о Хорсте.
— У тебя камера есть? — спросил он.
— По-моему, у охранников на контрольном пункте аллергия на чужие камеры. Они предпочитают собственные, с решетками.
— Верно, — кивнул Хорст. — Но вчера, впервые за несколько месяцев, на дороге появилась отрезанная голова.
— И что?
— Если сегодня появится еще одна, я фотографиями не поделюсь.
— Ладно.
— Я ж не виноват, что ты фотоаппарат не взял.
— Понятно.
— Я просто предупреждаю, чтобы ты потом не обижался.
— Хорст, мне не нужны снимки отрезанных голов. Я даже думать о них не желаю. Если попадется, забирай ее себе.
Через пятьдесят метров мы наткнулись на отрезанную голову.
Сначала я решил, что это злая шутка — тыква или дыня на палке. Подойдя чуть ближе, я понял, что это голова подростка, лет шестнадцати-семнадцати, насаженная на отрезок бамбукового ствола. Бамбук воткнули в грунт на обочине так, чтобы лицо убитого было обращено к лицам живых на дороге.
Глаза зажмурены, рот широко раскрыт.
Хорст возился с фотоаппаратом и повторял:
— Ну, говорил же я... Говорил же...
Я не останавливался.
— Ты куда? — окликнул он.
— Догоняй.
— Ты что, здесь в одиночку опасно! Я поэтому хотел, чтобы мы вдвоем пошли. Тебе же лучше, если подождешь со мной.
Я пошел прочь.
— Второй раз за два дня! — крикнул Хорст мне вслед. — Это неспроста. Я как чувствовал. Хорошо, что я задержался.
Он торопливо щелкал затвором фотоаппарата.
Щелк-щелк. Щелк-щелк.
Убийство — это преступление, но голова на колу — грех, а грех необходимо искупить. Сердцем мне хотелось вернуть голову убитого паренька его родным, помочь отыскать труп, похоронить, как полагается. Однако повиноваться велению сердца я не мог, хотя все во мне взбунтовалось. Я не смел даже выдернуть кол и опустить отрубленную голову на землю. На мне был жилет, набитый золотыми слитками и бланками паспортов; я — контрабандист, приехал сюда с фальшивым паспортом и фальшивым журналистским удостоверением. Я не имел права вмешиваться.
