Оставшись в одиночестве, я скорбел о безвестном погибшем парне, но не сбавлял шага, пытаясь вернуть себе привычную суровость, растворить воспоминания об увиденном в джунглях, залитых ярким солнечным светом, ненадолго сменившим ненастье.
Молодая поросль, выпестованная густым подлеском, упрямо тянулась к солнцу — ростки доходили мне до пояса, до плеч. Дождинки дрожали на листьях, скатывались на узловатые корни, будто умащали ароматным маслом ноги деревьев-святых, что воздевали к небесам руки-ветви и пальцы-листья, умоляя океан даровать земле ливень.
«Деревья всегда дождь вымаливают», — сказала мне однажды Лиза, радостно выбежав под теплые струи муссонного ливня.
Ветер с моря успокоил джунгли, взбудораженные ураганом. Ветви колыхались и гнулись, лиственная пена трепетала в такт шуму прибоя на небесном берегу. Птицы кружили над зарослями, исчезали в зеленом сумраке чащи и сверкающими тенями вылетали к мокрой блестящей дороге.
Природа — как обычно, если ей позволить, — излечила мне душу. Скорбь отступила — скорбь о безвестном парне у дороги и внутри меня. Я больше не бормотал «отрезанная голова».
С севера мне навстречу катил старенький белый седан с фарами, крест-накрест заклеенными черной изолентой. За рулем сидела невысокая тридцатилетняя толстушка в небесно-голубом хиджабе. Она остановила седан рядом со мной, опустила боковое стекло и гневно спросила:
— Ты что задумал?
— Я...
— Молчи.
— Но ты же сама спросила...
— Садись в машину.
— А ты кто?
— Садись в машину.
Я сел в машину.
— Ты прокололся, — презрительно изрекла она, недовольно оглядывая меня с головы до ног.
—
— Ты прокололся, — повторила она.
—
—
Через несколько секунд мы увидели, что Хорст все еще стоит у бамбукового кола с отрезанной головой, лихорадочно подыскивая наилучший ракурс для снимка. Я заставил свою спутницу остановить машину метрах в десяти от журналиста.
— Он удивится, если я неожиданно исчезну, — объяснил я. — Погоди, я с ним поговорю.
Я вышел из машины и подбежал к Хорсту.
— Что случилось? — спросил он. — Кто это с тобой?
— Говорят, конфликт возобновился, — тяжело дыша, сказал я. — Я здесь не останусь. Тебя в гостиницу подбросить?
Он с сомнением оглядел пустынную трассу на север:
— Нет, я лучше тут подожду. Уезжай, если хочешь. Все в порядке.
— Не боишься? По-моему, тут опасно.
— Нет, нормально. Я схожу на контрольный пункт, узнаю, что происходит. Ты езжай. — Он опустил фотоаппарат.
— Удачи! — Я пожал протянутую руку.
— И тебе тоже. Слушай, сделай одолжение, а? Пока никому об этом не рассказывай, ладно? Тебе же все равно уезжать.
— Хорошо, не расскажу. Прощай, Хорст, — сказал я, но он уже щелкал затвором.
Щелк-щелк.
Я вернулся к машине. Голубой Хиджаб наставила на меня пистолет.
— Все в порядке, — сказал я.
Она рванула машину с места, одной рукой вцепившись в руль, а другой, с пистолетом, переключая передачи. Я нервно морщился всякий раз, как она краешком ладони толкала рычаг.
— Вы с ним любовники, что ли? Голубки, ля-ля-ля... — буркнула она. — Что ты ему наговорил?
— Что надо, то и наговорил. Ты меня пристрелить собираешься?
— Не знаю пока, — поразмыслив, объявила она. — Что ты ему наговорил? И на чьей ты стороне?
— Надеюсь, на твоей. А если ты в меня пульнешь, то один из паспортов наверняка продырявишь.
Она резко съехала на обочину, остановила машину, выключила мотор и перехватила пистолет обеими руками. Опушка джунглей тут же превратилась в импровизированную автостоянку.
— Тебе смешно, да? А мне не до смеха. Я два года внедрялась, а меня заставили все бросить, поехать в гостиницу, собрать твои вещи и отвезти тебя в аэропорт!
— Внедрялась? Ты что, шпион?
— Заткнись!
— Ладно. И все-таки ты кто?
— Я подбираю тебя почему-то посреди дороги, в одиночестве, — заявила она, загадочно глядя на меня. — Ты зачем-то заставляешь меня остановить машину и беседуешь с подозрительным незнакомцем. Так что давай, убеди меня, что никакой ошибки нет, или, клянусь Аллахом, я всажу тебе пулю в лоб и сниму золото с трупа.
— Если ты знаешь священную книгу Коран, мне достаточно назвать суру и аят.
— Ты о чем?
— Сура вторая, аят двести двадцать четвертый.
— Аль-Бакара, корова, — пробормотала она название суры. — Это ты намекаешь, что я толстая?
— Нет, конечно. Ты не толстая, ты... фигуристая.
— Прекрати.
— Ты первая начала.
— Тогда скажи аят, если такой умный.
— Для неверного знакомство с Кораном неплохо начать с двести двадцать четвертого аята второй суры: «Пусть клятва именем Аллаха не препятствует вам творить добро, быть богобоязненным...»[67]
— «...и примирять людей», — завершила она, впервые улыбнувшись.
— Ну что, приступим? — Я начал высвобождаться из жилета.
