Она сунула пистолет в карман складчатой юбки, открыла заднюю дверь и подняла сиденье, под которым оказался тайник. Я вручил ей жилет. Она дотошно проверила все кармашки и бланки паспортов, а потом уложила жилет в тайник, плотно прикрыв его маскировочной пленкой, и с резким щелчком опустила сиденье. Мы снова сели в машину.
— В гостинице остановимся, тебе надо выписаться из номера. После этого ты превратишься в призрак.
— В призрак?
— Заткнись. Приехали. Забирай вещи и выписывайся. Я заправлю машину и вернусь через пятнадцать минут. Ждать не буду.
— А ты...
— Марш отсюда!
Я вышел из седана и взбежал по ступеням в вестибюль гостиницы.
— Мистер Дэвис! — окликнул меня Анкит, круглосуточный портье, который с подносом в руках стоял у эркерного окна. — Я увидел, что вас подвезла Голубой Хиджаб, и решил, что вам не помешает подкрепиться.
Я благодарно отхлебнул из высокого бокала:
— Вас не зря назвали «совершенством», Анкит.
— Рад вам угодить, сэр. Ваши вещи уже в вестибюле, у стойки. Вам осталось только расписаться в журнале регистрации.
— С удовольствием, прямо сейчас и распишусь.
— Вам предстоит шестичасовая поездка. Не торопитесь, приведите себя в порядок, я подожду.
Когда я спустился из номера, Анкит вручил мне еще один коктейль. Рядом с моим рюкзаком на стойке лежал пакет с бутербродами, бутылками воды и прохладительных напитков.
Я протянул портье деньги — пятьсот долларов.
— Нет, что вы, — запротестовал он. — Это слишком много.
— Анкит, не спорьте. Мы ведь с вами больше не увидимся, давайте не ссориться на прощание.
Он улыбнулся и спрятал деньги.
— Бутерброды на случай, если в дороге проголодаетесь, а если Голубой Хиджаб... рассердится, то вот, возьмите... — Анкит дал мне пачку сигарет и кубик гашиша.
— По-вашему, если решительная женщина с пистолетом рассердится, то мне лучше всего выкурить сигарету с гашишем? — поинтересовался я, взяв подарок.
— Не вам, а ей, — объяснил он.
— Голубой Хиджаб курит гашиш?
— Еще как. — Анкит уложил в рюкзак пакет с едой и бутылки. — Он на нее действует как валерьянка на кошку. Только вы придержите его на крайний случай, она злится, когда гашиш кончается.
На подъездной дорожке заскрежетали тормоза, трижды рявкнул клаксон.
— Представьте себе, что она — Дурга, богиня-воительница верхом на тигре, и ведите себя как полагается.
— А как полагается себя вести?
— С уважением, обожанием и страхом, — лукаво заметил Анкит, склонив голову.
— Спасибо, дружище. Прощайте.
В дверях я обернулся. Анкит с улыбкой помахал мне. Голубой Хиджаб погрозила пальцем. Мотор взревел.
Мы выехали на трассу и помчались на юг, к Коломбо. Голубой Хиджаб подалась вперед и сжала руль так, что костяшки пальцев побелели.
Минут десять я слушал, как скрипят жернова ее зубов, перемалывая жгучие горошины гнева, и, не выдержав, решил завести разговор:
— Я встретил твоего мужа, Мехму.
— Ты решил прервать блаженный покой только ради того, чтобы поговорить о моем проклятом муже?
— Блаженный покой? Мне на допросах было спокойнее.
— Да ну тебя! — беззлобно буркнула она, расслабленно откинулась на спинку сиденья и пояснила: — Что-то я нервная стала. Нехорошо это.
Я хотел пошутить, но вовремя сообразил, что у нее пистолет наготове.
Она отлично вела машину: обгоняла грузовики, снижала скорость, заметив временные ограждения на трассе, и закладывала крутые виражи.
Я люблю быструю езду. Если за рулем водитель, которому можно довериться, поездка превращается в смертельный аттракцион. Лобовое стекло стало мыльным пузырем, летящим сквозь пространство и время. Над машиной дугами гнулись тени деревьев, обещая вернуться, но джунгли кончились, и дома за заборами превратились в бусины на очередном ожерелье цивилизации.
— Я вчера человека подстрелила, — чуть погодя сказала она.
— Друга или врага?
— А что, есть разница?
— Конечно.
— Врага.
В машине воцарилось молчание.
— Насмерть подстрелила?
— Нет.
— Хотя могла?
— Да.
— Милосердие — не позор, — заметил я.
— Да пошел ты...
— А в исламе не запрещены крепкие выражения?
— Мы говорим по-английски, а я — коммунист-мусульманка.
— Ну, тогда ладно.
Она резко свернула на обочину и остановила седан посреди поля цветов, на пропитанной ливнем земле. Оглядевшись, Голубой Хиджаб выключила двигатель.
— У Мехму все в порядке?
— Да.
— Честно?
— Честно. Он мне понравился, даже очень.
Внезапно она всхлипнула. По щекам покатились слезы, частые, как капли дождя, заливавшие лобовое стекло.
Так же неожиданно она успокоилась, утерла глаза, раскрыла пакет с бутербродами, а потом снова зарыдала и не могла остановиться. С ней что-то происходило, все сразу, одновременно. Я не знал, что именно, — я вообще ее не знал.
У основания ее ногтей оставались тонкие полумесяцы лака, на виске темнел синяк размером с мужской перстень-печатку, на костяшках кулаков багровели ссадины, от свежевыстиранной одежды пахло гостиничным мылом. На заднем сиденье лежала сумка с нехитрыми пожитками — только самое необходимое, чтобы быстро собраться и уйти. Всякий раз, когда Голубой Хиджаб замечала, что я смотрю в нее, а не на нее, она еще глубже уходила в себя.
