Тень горы полностью

Однако я видел только храбрую правоверную женщину-беглянку, чистюлю, упрямо берегущую яркие следы своей женственности. Для меня оставалось загадкой, почему она это делает, ведь ответ можно получить только тогда, когда между людьми возникает связь.

Я не мог ей помочь, мне нечем было ее успокоить. В сумке лежали бумажные салфетки, и я передавал их одну за другой, пока слезы не высохли и всхлипы не утихли. Ливень наконец-то прекратился.

Мы вышли из седана. Я плеснул ей в подставленные ладони воду из бутылки. Голубой Хиджаб омыла лицо и стояла, вдыхая воздух, пропитанный ароматом белых цветов на лианах.

Мы сели в машину. Я смешал табак с гашишем, свернул косяк.

Голубой Хиджаб со мной не поделилась, поэтому я свернул еще один, а потом другой. Сообразив, что мне этого тоже не достанется, скрутил еще пару косяков.

Наши мысли поплыли над бархатом зеленеющих полей к изумрудным пастбищам воспоминаний, туда, где душа превращается в путника. Не знаю, какие воспоминания предстали перед грозной женой Мехму, но передо мной возникла Карла, грациозно кружащая в танце. Карла.

— Я проголодалась, — сказала Голубой Хиджаб. — Кстати...

— Знаю, знаю. Если я хоть слово кому-то скажу, ты меня пристрелишь.

— Вообще-то, я хотела тебя поблагодарить. Но ты прав, пристрелю. Дай бутерброд.

Она включила зажигание и вывела седан на трассу.

— Хочешь, я за руль сяду?

— Нет, сама поведу, — сказала она, прибавляя скорость. — Дай бутерброд.

— Тебе какой?

— С чем попало. Там такие есть?

— Целый пакет.

Остаток пути прошел в молчании. Время от времени Голубой Хиджаб бормотала зикр, молитвенные формулы, восхваляющие Бога, а потом начала мурлыкать строку из популярной песенки, но почти сразу умолкла.

У поворота к аэропорту в Коломбо она остановила машину, выключила двигатель и уставилась на меня, продолжая затянувшееся молчание, странное и удивительно печальное.

— Аль-мухсинина, — сказал я.

— Творящие добро? — переспросила она.

— Ты всю дорогу это повторяла.

— У тебя запасной паспорт с собой?

— Да.

— Улетай первым же рейсом и как можно быстрее возвращайся домой, понял?

— Понял, мамочка.

— Я серьезно. Тебе что-нибудь еще надо?

— Ты мне не рассказала, где я прокололся.

— И не расскажу, — невозмутимо ответила она.

— Ты прямо как корреспондент Рейтер, никому ничего не рассказываешь.

Она рассмеялась, и меня это обрадовало.

— Иди уже.

— Погоди, — сказал я. — У меня для тебя есть подарок. Только сначала пообещай мне кое-что.

— Что именно?

— Обещай, что не пристрелишь Мехму. Ну а если пристрелишь, то не из-за меня. Он мне понравился.

— А я за него замуж вышла, — раздраженно напомнила она. — Ладно, не пристрелю. Я в него уже дважды стреляла, он до сих пор успокоиться не может.

Я вытащил из одного кармана куртки дамский пистолетик, из другого — коробку патронов и протянул своей спутнице:

— По-моему, это тебе.

Она взяла пистолетик в ладони.

— Мехму, мехбуб[68], — пробормотала она и сунула пистолет в один из бесчисленных карманов, скрытых в складках широкой черной юбки. — Спасибо.

Я вышел из машины, склонился к водительскому окну и произнес:

— Он счастливый человек. Аллах хафиз.

— Конечно счастливый. Я ведь обещала, что не пристрелю его. Аллах хафиз.

Она уехала, а я пешком отправился в аэропорт.

Через сорок пять минут я зарегистрировался на рейс. Либо повезло, либо Голубой Хиджаб все точно рассчитала — ждать мне оставалось не больше часа.

В зале ожидания я выбрал место, откуда удобно наблюдать за людьми: разглядывать лица, отыскивать в походке и манере держаться признаки усталости, напряжения, сочувствия, уныния или спешки, слушать обрывки разговоров, смех и возгласы, следить, как детский плач трогает сердца окружающих. Здесь, на тихом островке открытого пространства, окруженный толпой, я жаждал отыскать выразительную гармонию общения.

Рядом со мной уселся высокий худощавый мужчина с пышными усами и гладко зачесанными волосами. На нем была желтая рубашка и белые брюки.

— Привет, — громко сказал он и тут же перешел на шепот: — Поздороваемся, как старые друзья, и пойдем в бар. Я твой связной. В баре мы не вызовем подозрений.

Я пожал ему руку, притянул к себе поближе.

— Ты ошибся, Джек, — сказал я, крепко сдавив его пальцы.

— Не волнуйся, — ответил он. — Мне Голубой Хиджаб тебя точно описала.

Я выпустил его руку, и мы встали, притворяясь старыми друзьями.

— Она тебя прекрасно запомнила, описала как по фотографии, — сказал он.

— Почему-то именно это меня и тревожит, — вздохнул я, направляясь к бару.

— Да, с ней всегда так. Хочется, чтобы она запомнила все только в общих чертах.

— А с чего вдруг мы с коммунистами связались?

— Знаешь, когда нужны надежные люди, враг твоего врага — прекрасный выбор.

— И что это означает?

— Прости, больше ничего сказать не могу.

Минуты ожидания прошли за разговорами. Он рассказывал мне какие-то полуправдивые байки, я слушал его, притворяясь, что верю, а потом, когда он собрался начать новую историю, оборвал его на полуслове:

— В чем дело?

— Ты о чем?