Вдали виднелась церковь со шпилем.
— Успели! — выдохнул Сильвано.
Трепетавшие в воздухе алые лучи внезапно осветили навершие шпиля — то ли просто крест, то ли крест в круге, издалека было не понять, — и на миг яркое сияние омыло нежным светом все дома в долине.
Через минуту солнце ушло на покой, и долину накрыли сумерки.
— Изумительное зрелище! — сказал я. — Здесь всегда так?
— Я вчера впервые увидел, — улыбнулся Сильвано, торопясь вернуться к обожаемому учителю. — Решил тебе показать. Неизвестно, сколько это продлится — день, может, два? А потом исчезнет.
Когда мы с Сильвано вернулись на плато, рядом с Идрисом уже сидели Стюарт Винсон и Ранвей. Что там Идрис говорил? «Романтические юнцы, несчастные влюбленные, начнут рассказывать о своих душевных терзаниях».
Я не стал им мешать и отправился на кухню мыть посуду. Чуть позже пришли Винсон и Ранвей, которая тут же схватила полотенце и стала вытирать тарелки. Оплывшие свечи заливали кухню теплым желтым светом. Винсон замешкался в дверях, и Ранвей укоризненно обратила к нему холодный взгляд бледно-голубых глаз. Винсон бросился складывать посуду в шкаф.
— Между прочим, твое имя созвучно английскому слову
— Аэропорт мне больше нравится, — серьезно ответила она. — Но за объяснение спасибо. Кстати, я Карлу видела.
— И что?
— Я тебе все расскажу, только лучше с глазу на глаз. Давай выйдем?
— Ладно.
— Стюарт, мне надо поговорить с Лином, — заявила она, вручая юноше полотенце. — Освобожусь через двадцать минут.
Я вытер руки, и мы с Ранвей вышли из кухни к поваленному дереву, излюбленному месту для неторопливых бесед. Винсон остался мыть посуду.
— Я неправду сказала, — начала Ранвей.
— О чем?
— Карла ничего особенного не говорила, просила только передать, что вы с ней скоро увидитесь и что она верует, но каждый день — в разных богов, на всякий случай.
— Отлично, — улыбнулся я. — Так о чем тебе хочется со мной побеседовать?
— О Лизе, — со значением сказала она и напряженно посмотрела мне в глаза, опасаясь, что переступила черту дозволенного.
— Потому что твой друг тоже от передоза умер?
— Да, — ответила она и перевела взгляд на Винсона.
— Не терзайся, — сказал я.
Она обернулась ко мне:
— Мы с Лизой всего лишь один раз встречались, но ее смерть меня потрясла. До глубины души.
— И меня тоже. Ты, главное, держись.
— Как я выгляжу?
Она поправилась, щеки покрылись бледным румянцем, бледно-голубые глаза, словно лед, подсвеченный синим, были чисты и ясны. Пальцы больше не дрожали, а спящими котятами свернулись на коленях. На Ранвей была ярко-голубая футболка, мужской жилет и вытертые до белизны джинсы. Ни украшений, ни обуви. Овальное лицо, прямой нос, пухлые губы.
— Ты теперь просто красавица, — сказал я.
Она поморщилась — очевидно, решила, что я с ней заигрываю.
— Нет, я к тебе не подкатываю, — рассмеялся я. — Я уже связан навечно, в этой жизни и во многих следующих.
— Правда? Ты уже кого-то нашел после...
— И до, и после. Да.
— Ты с кем-то связан, как прежде?
— Да, как прежде — но иначе.
— Лучше?
— Да, лучше. И тебе тоже станет лучше.
Она снова посмотрела на Винсона, который неторопливо вытирал посуду.
— Мои родные в Норвегии — ярые католики. Для них мой друг олицетворял зло, поэтому я уехала за ним в Индию. Ну, чтобы независимость свою доказать.
— А что он в Индии делал?
— Мы в ашрам собирались, но как приехали в Бомбей, так больше никуда и не сдвинулись.
— А он здесь прежде бывал?
— Да, несколько раз. Это потом я поняла, что он сюда за наркотой ездил.
— И все равно ты его оплакиваешь, правда?
— Да, хотя я его не любила по-настоящему. Он мне нравился, и я о нем заботилась, как могла.
— А Винсон?
— По-моему, я в него влюблена. Я до сих пор ни в кого не влюблялась. Только я себя сдерживаю, а он надеется на ответное чувство. Просто я пока не могу...
— Ну...
— А как ты с этим справляешься? — умоляюще пролепетала она дрожащими губами. — Как ты понял, что вас связывают незримые узы?
Как я понял? Сейчас, когда гора отделяла меня от возлюбленной, я и сам задавался этим вопросом.
— Стюарт очень отзывчивый, — сказал я. — Он все понимает и даст тебе время. Вам торопиться некуда. Он уже счастлив.
— А может стать еще счастливее, — вздохнула она. — И я тоже. А ты часто вспоминаешь прошлое?
— Конечно.
— Правда?
— Это естественный процесс. Наш рассудок эмоционален. Главное — не превращать жизнь в воспоминания. Ты часто задумываешься о прошлом?
— Ага. Я его представляю как живого. Будто мы снова вместе.
— Знаешь, Идрис вчера сказал, что душу погибшего можно умиротворить, если принести к реке тарелку еды и оставить на съедение мышам и птицам.
— И что?
— Я точно не знаю, но вроде бы души, насытившись, продолжают свой путь.
— Ох, я сейчас на все готова, лишь бы не чувствовать, что он все время рядом.
Разговор об умиротворении я начал, чтобы утешить Ранвей, но она, внезапно осознав мучивший ее страх, задрожала и обхватила себя за плечи.
