— Послушай, Ранвей, здесь неподалеку есть река. Давай соберем еды, оставишь тарелку на берегу. Твой друг любил сладкое?
— Да.
— Прекрасно. К ужину много сластей наготовили. Может, твоему другу понравится, и он оставит тебя в покое.
— Спасибо, я попробую.
— Не бойся, все будет хорошо, — сказал я.
— А ты медитируешь?
— Только когда пишу. А почему ты спрашиваешь?
— Может, тоже медитацией заняться? — задумчиво протянула она и поглядела на меня. — А что ты о нем думаешь?
— О Винсоне?
— Ага, о Стюарте. Дома я бы спросила отца или братьев, а тут, кроме тебя, никого нет. Так что ты о нем думаешь?
Винсон расставил посуду на полках и насухо вытер глубокую раковину из нержавейки.
— Он мне нравится, — сказал я. — По-моему, он от тебя без ума. Если ты к нему равнодушна, то так ему и скажи, не тяни. Для него это очень важно.
— А тебе бывает тоскливо? Мне Стюарт кое-что о тебе рассказывал, ну, о твоей жизни. Ты о самоубийстве никогда не думаешь?
— В заключении об этом нельзя думать... Понимаешь, почти всю жизнь я провел в заключении.
— Нет, я серьезно. Бывают же дни, когда просто хочешь, чтобы все это кончилось — раз и навсегда.
— Разумеется, мысли о самоубийстве мне знакомы. Но я привык бороться до последнего.
— Даже когда так плохо, что жить не хочется? — спросила она, глядя на меня.
— В плохом тоже есть хорошее. Чудеса вершатся в те мгновения, когда кровь бурлит в жилах. Я писатель, я верю в силу любви. Самоубийство — не выход.
— Для тебя?
— И для тебя тоже. Ты никогда не задумывалась о том, что не имеешь права лишить себя жизни? Такого права нет ни у кого.
— Это почему? — Ранвей смотрела на меня широко распахнутыми глазами, не догадываясь, какая жестокость скрыта в наивном вопросе.
— Скажи, у безумца есть право убить постороннего?
— Нет.
— Вот видишь. Когда задумываешься о самоубийстве, то превращаешься в безумца. Но в то же время ты сам — посторонний, и тебе грозит опасность от самого себя. Даже если дела плохи, ты не вправе убить того, кем станешь впоследствии. Сама жизнь предупреждает, что это не выход.
— А как же перебороть тоску? — серьезно спросила Ранвей.
Мне захотелось обнять ее и притянуть к себе.
— Всем бывает тоскливо. Ты молода, а жизнь богата и полна невероятных чудес. Мы не имеем права транжирить отведенные нам часы и минуты, а тем более — отказываться от них. Мы вправе лишь прожить свою жизнь. Так что выбрось всю эту муть из головы. И не вини себя. Все устроится. Винсон — отличный парень. Он умеет ждать. А ты хорошенько все обдумай, разберись в своих чувствах и прими решение. А все остальное — чепуха. Не опускай руки, борись за свое.
— Ты прав, конечно, но иногда на душе так пасмурно...
— Ранвей, ты хорошая, умная девушка. Тебе, как и мне, выпала тяжелая доля. Жизнь нас обоих потрепала, но ты справишься. Вот, к примеру, меня совсем недавно полиция искала... Ты пошла на поправку, прекрасно выглядишь. Обязательно поговори с Идрисом, он плохого не посоветует.
— А ты — преступник, — неожиданно заявила она.
— Ну да.
— А может хорошая женщина полюбить преступника? Скажи, может?
На моей памяти такое случалось, но редко.
— Да, конечно, — ответил я.
Она недоверчиво поглядела на меня.
— Знаешь, поговори с Винсоном о преступлении и наказании, — сказал я, не желая ее переубеждать. — Не мое дело, как люди на жизнь зарабатывают.
— А Стюарт человека убил...
— Послушай, если хочешь поговорить о Винсоне, лучше его сюда пригласить, — ответил я, глядя на людей, собравшихся небольшими группками на белом плато.
— Нет, рано еще, — прошептала она.
Я встал. Ранвей тоже поднялась и нерешительно произнесла:
— А тебе никогда не хочется, чтобы все в жизни было иначе?
— В тебе говорит сожаление.
— Сожаление? — недоуменно переспросила она.
— Ну, знаешь, это как при киднеппинге, когда требуется доказательство жизни...
— Как это?
— Когда ведут переговоры о выкупе, от похитителей обычно требуют доказательство жизни, хотят удостовериться, что похищенного человека не убили. Просят видеозапись или телефонный разговор. Доказательство жизни.
— Ну и что?
— Так вот, сожаление — это доказательство души, Ранвей. Если бы ты ни о чем не сожалела, то была бы не хорошим, а дурным человеком. И Винсон бы не сходил по тебе с ума. Сожаление — хорошее чувство. А когда оно утихает, то становится еще лучше. Оно обязательно утихнет.
Мы вернулись в центр плато, где к нам присоединился Винсон. Его улыбка напоминала пустынный пляж.
— Стюарт, мне надо поговорить с Идрисом, — сказала Ранвей. — Освобожусь через двадцать минут.
— Ладно, — с улыбкой кивнул он, провожая девушку влюбленным, щенячьим взглядом.
— Винсон, зачем ты сюда приехал? — спросил я.
— Меня Ранвей типа убедила. Они с Карлой долго разговаривали... Ох, а Карла — такой человек... Только я мало что понял из того, о чем она говорила.
— Мало — это уже много. Она очень умная.
— А как ты с ней познакомился?
— Она мне жизнь спасла, — ответил я. — Гляди-ка, уже костер разожгли. Давай там подождем.
— Хорошо, — согласился он.
