Ученики готовили ужин, украшали алтарь перед вечерней молитвой. Я попросил их собрать тарелку сластей для настырного призрака и отнести ее Сильвано.
У костра пока не сидел никто. Мы с Винсоном устроились на ящиках, глядя сквозь языки пламени на Ранвей, которая беседовала с Идрисом в пятидесяти метрах от нас.
— Знаешь, я и сам хотел сюда приехать, — сказал Винсон. — Да, прими мои соболезнования. Лиза была замечательным человеком.
— Спасибо, — ответил я. — Спасибо и за то, что на поминки пришел.
— Не стоит благодарности. Мы польщены, что нас пригласили.
— Как Ранвей?
— Ну, не знаю... — Он задумчиво почесал щетину на подбородке, нерешительно подбирая слова, потом вздохнул и опустил руку. — Она горюет. Иногда мне кажется, ей нужен психотерапевт, чтобы она разобралась в своих чувствах, справилась с утратой... Хотя, по-моему, я ее лучше поддержу.
— Нет, она сама должна с этим справиться.
— Да, конечно, но попозже, когда она чуть-чуть придет в себя...
— Нет, именно сейчас.
— Но она еще не...
— Она должна уметь о себе заботиться, Винсон, так же как и ты должен в первую очередь заботиться о себе. Дай ей самой во всем разобраться, все перепробовать.
— Как это?
— Поддерживай ее во всех начинаниях, не оставляй, но дай ей время. Она сама должна осознать, созданы вы друг для друга или нет, — сказал я — человек, который сам не мог остаться с любимой женщиной, потому что на нем лежала тень утраты.
Да кто я такой, чтобы советы давать?!
— Не мне тебе советы давать, — вздохнул я. — Все мы делаем ошибки, Винсон, такова человеческая натура. Просто надо поступать по совести, стараться изо всех сил. Рано или поздно найдется тот, кто это оценит, верно?
— Верно, брат! — воскликнул он, хлопнув меня по плечу. — Знаешь, я однажды к дилеру своему ходил, на Нул-базар, и с Конкэнноном случайно столкнулся. Он все на трость опирался, черную такую, вместо набалдашника — серебряный череп. Внушительно типа выглядит. Наверняка в трости клинок спрятан.
— Ага. А он не говорил, где теперь живет?
— Не-а. Ходят слухи, что обосновался на окраине, в Каре. Но про него всегда слухи ходят. Кстати, он тобой интересовался.
— И что сказал?
— Спросил, где австралийский арестант.
— А ты ему что ответил?
— Ну, что, мол, не знаю, как на хитрые вопросы отвечать. Повезло еще, что он был в хорошем настроении. В общем, я оттуда смылся побыстрее. Когда мы с ним только познакомились, он был нормальным человеком, но теперь... Нет, от него лучше держаться подальше.
— Да, на него сейчас многие в обиде.
Идрис и Ранвей встали, и мы направились к ним. Сильвано, взвалив ружье на плечо, шел следом.
— Так ты не останешься ночевать? — спросил Идрис, взяв Ранвей за руку.
— Нет, спасибо, учитель. У Стюарта помощница по хозяйству приболела, не хочется ее одну оставлять.
— Что ж, передай ей мое благословение. И приезжайте ко мне почаще.
Ранвей преклонила колени, коснулась земли у ног учителя. Винсон дружелюбно пожал ему руку.
— Спасибо вам за гостеприимство, — сказал он.
— Всегда пожалуйста, — ответил Идрис.
Сильвано подозвал двух парней и объяснил Винсону:
— Вас проведут ученики, вступившие на путь добродетели. Один будет освещать факелом дорогу впереди, другой — сзади.
— Еда для духа-сладкоежки завернута в красную ткань, — сказал я Ранвей. — У подножья ваши проводники покажут водителю, где остановиться, и посветят тебе на тропинке к реке.
— Спасибо, — задумчиво сказала она. — Спасибо вам за все.
Они попрощались и исчезли в темноте.
Потом мне часто снились Винсон и Ранвей. Мои сны в горном приюте навещал и Дидье, напоминал о важных делах. В сновидениях, скользящих по крышам, темной тенью проносился Абдулла, а Лиза все звала меня, и ее голос эхом отдавался в нашей безмерной печали.
Мир под горой менялся, как обычно, как меняется все и всегда, но воссоединиться с ним мне удавалось лишь во сне. Я не только физически отдалился от созданной мной жизни и от людей, ставших моими друзьями, — нет, на горе и душа моя уединилась, отдалилась от привычного мира, который выцвел и поблек в чистом горном воздухе, возвращаясь только в сновидениях.
Тяжелые, мрачные сны тревожили меня еженощно, до тех пор, пока их не разгоняли солнце и певчие птицы. В ту ночь сон мучил меня вопросом о сожалении.
Я проснулся и сел, прислушиваясь к ночным шорохам в лесу. По двору, опираясь на длинный посох, медленно шел человек в белом одеянии — Идрис. На опушке он остановился, глядя сквозь просвет меж деревьев на далекие огни города. Может быть, Идрис пытался умиротворить своих неупокоенных духов, а может быть, балансировал на тонкой грани между очищением и раскаянием. Чуть погодя он неспешно вернулся к себе в пещеру, и звук его шагов замер на белых камнях плато.
Сожаление — призрак любви. Сожаление — лучшая версия своего «я», которое иногда возвращаешь в прошлое, хотя и сознаешь, что невозможно изменить ни сказанные слова, ни совершенные поступки. Это очень по-человечески. Это свойственно всему людскому роду, потому что нас связывают с прошлым крепкие узы стыда, растворить которые под силу только океану сожаления.
