— Я считаю, что вам лучше уехать из города, мисс Дива, — сказал Дидье. — Куда-нибудь подальше. Я с удовольствием возьму на себя организацию отъезда, Лин сделает фиктивные документы, денег у нас достаточно. Переждете в безопасном месте, пока все не образуется.
— Нет, раз мой отец здесь, я никуда не поеду, — надменно заявила она. — Кто будет его навещать, если его арестуют? Из Бомбея я не сбегу, и не надейтесь.
— В таком случае тебе придется пожить в трущобах, — сказал Навин.
— В трущобах?! — возмущенно воскликнула она. — Сначала ты мне рассказываешь, что мой отец — преступник и что другие бандиты хотят убить его или похитить и убить меня... Ну, про то, что меня хотят похитить, я всю жизнь слышу, но это...
— Дива, все в самом деле очень плохо, — признался Навин. — Так плохо, что мне самому страшно. Прошу тебя, не упрямься.
— Я жил в трущобах, — вмешался я. — Там тебе ничего не угрожает, это самое безопасное место в городе. Вдобавок это ненадолго.
— В трущобах? — снова переспросила она, но уже без возмущения, с неожиданной покорностью.
— На кого из ваших близких вы можете полностью положиться? — спросил Дидье. — Ваша жизнь в опасности.
Дива содрогнулась всем телом, словно от удара, — похоже, вопрос Дидье потряс ее больше, чем известие об отцовских прегрешениях или угроза ей самой. Впрочем, девушка тут же взяла себя в руки:
— Родственников у меня хватает, но мы ни с кем особо не близки. Мать, как и я, была единственным ребенком в семье, а брат отца умер два года назад. После смерти матери мы с отцом остались в одиночестве. Из города я не уеду.
— Мисс Дива, прятаться в трущобах — приятного мало, — наставительно заметил Дидье. — Люди там живут прекрасные, но условия весьма убогие. Может быть, вы передумаете?
— Я никуда не поеду.
— Я же тебе говорил, — вздохнул Навин, вскидывая рюкзак на плечо.
Я не стал вмешиваться в их разговор и направился в дальний конец переулка, проверить, что происходит на улице.
Переулок вел к зданию Всемирного торгового центра с белоснежными арками и круглыми окнами-иллюминаторами; дальше начинались трущобы.
Вокруг все было тихо. На тротуарах нищие устраивались на ночлег, между ними с лаем и рычанием шныряли бродячие псы, обрадованные тем, что пришел их час. Мимо проехал пустой автобус; рекламные афиши на стенах развевались, как стяги на боках боевого слона.
В самом конце улицы фонари тускло освещали вход в трущобы. Когда-то я там жил и познал не только все тяготы, но и многочисленные преимущества нищенского существования. Под куполом огромной медузы трущоб щупальцами протянулись хитросплетения множества жизней, полных безмерного сострадания и невыносимых невзгод.
Дидье, Навин и Дива медленно шли ко мне. Навин приобнял девушку за плечи, и она его не оттолкнула: может быть, решила ему довериться, лишившись привычного обожания окружающих, а может, ее успокоило то, что он успел упаковать в рюкзак ее вещи из люкса в «Махеше». В свете уличного фонаря стало заметно, что она очень испугана.
— Все будет хорошо, детка, — сказал я ей. — Поживешь в интересном месте, по соседству с интересными людьми.
— Да, говорят, что обстановка в трущобах улучшилась после того, как ты оттуда съехал, — рассеянно, без обычного запала съязвила она. — А что еще ты можешь посоветовать? У тебя же опыт большой...
— Чем дольше тут живешь, тем больше привыкаешь, — вздохнул я, сворачивая на тропу вдоль канавы, полной нечистот.
— Мой психотерапевт все время то же самое говорил, — пробормотала она, — пока я не пригрозила подать на него в суд за то, что руки начал распускать.
— Ну, здесь к тебе никто приставать не будет, зато состраданием не обделят, — ответил я. — Впрочем, к этому тоже надо привыкнуть.
— Я готова, — храбро заявила Дива. — Мне сегодня сострадание не помешает.
Тропка была неровной — утоптанная земля и камни. Справа, за длинным забором из проволочной сетки, сверкали всевозможные товары в ярко освещенных окнах Всемирного торгового центра; слева простирался пустырь, где среди сорняков и кучек дерьма справляли малую и большую нужду женщины и дети.
За худосочным кустиком присела какая-то женщина, в жесткой траве на обочине сидели на корточках ребятишки, улыбались Диве, выкрикивали:
— Привет! Тебя как зовут?
Тропинка сбегала к океану с холма, откуда открывался вид на трущобы, дырявым плащом накрывшие благоуханное побережье залива, усеянное сверкающими особняками богачей.
— Ни фига себе, — выдохнула Дива.
Трущобы жили своей, особой ночной жизнью. В лачугах горели тусклые керосиновые лампы, не было ни электричества, ни водопровода. По узким улочкам между кучами мусора сновали полчища черных крыс. Пахло керосином, каленым горчичным маслом и благовониями, соленым ветром, едким мылом, честным п`отом, лошадьми, козами, кошками, обезьянами и змеями — все эти запахи лавиной обрушились на Диву, пока мы при свете факела пробирались к жилищу Джонни Сигара.
Дива, крепко вцепившись в руку Навина, удивленно таращила глаза, однако каблучки ее уверенно стучали по неровной тропке, а в складках сжатых губ пряталась решимость.
