— Ясно. Между прочим, эта проверка была непредусмотренной. Спасибо, приятно было с тобой поговорить. Вот адрес ирландца, — сказал он, протягивая мне записку. — Сегодня с ним будут только двое. Лучше всего напасть в полночь.
— Спасибо. Прости, Туарег, но, если я найду Ранджита, разбираться с ним буду сам.
— Я понял. Тебе нужна помощь? Похитить ирландца непросто.
— Я не собираюсь его похищать, просто заставлю его пересмотреть варианты своих действий.
— Ах вот как! В таком случае да пребудет с тобой милость Аллаха. Давай еще покурим? — предложил он.
— Нет, мне пора.
— Прошу тебя, останься, — умоляюще воскликнул Туарег.
Юноши внесли новый кальян, наполненный чистейшей гималайской водой, насыпали в чашу чистейший гималайский продукт и подали блюдо свежих фиников.
Туарег откинулся на шелковые подушки.
— Знаешь, сначала я умы образовывал, а потом — пытал. Должен признать, что никакой разницы в этом нет. Смешно, правда?
— Твоим подопытным не смешно.
Он снова рассмеялся жутковатым, неестественным смехом:
— Вообще-то, среди психиатров не принято упоминать самое очевидное.
— Количество успешно вылеченных пациентов?
— Нет, общеизвестно, что есть те, которым можно помочь, и те, которым помочь нельзя. Самое очевидное — то, что поведением можно управлять, совершенно не понимая его. Если можно заставить любого сделать все, что угодно, невольно задумываешься о том, кто мы на самом деле.
— Никто не может заставить человека сделать все, что угодно, даже ты. Предсказать человеческие поступки невозможно. Это мне нравится больше всего.
— Ты сам через это прошел, — сказал он, приподнимаясь. — Тебе это прекрасно известно.
— Что?
— Пытки, — пояснил он, сверкнув глазами.
— Ты для этого просил меня остаться?
— Ты сам через это прошел, — повторил он. — Расскажи, что ты понял. Прошу тебя.
— Я понял, что люди, которых считают слабыми, на поверку оказываются сильными. И наоборот.
— Верно, — вздохнул он. — Ты позволишь мне тебя... расспросить?
— Нет, — сказал я.
— А хочешь, я тебе кое-что сам расскажу? Это укрепит наши узы.
— Нет, — сказал я.
Ноги по-прежнему не слушались.
— Магазин игрушек я приобрел потому, что мне это нравится. А нелегальную лотерею организовал по просьбе Компании, чтобы доказать свою лояльность. На самом деле я предпочитаю торговать игрушками.
— Ну...
— Меня зовут Мустафа. Прозвище Туарег, которое дал мне Кадербхай, означает «забытый Богом». Так называют синих людей Сахары, потому что они никому не покоряются.
— Я...
— Видишь, я сделал тебе два искренних признания, и мы побратались.
— Хорошо...
— Теперь, после нашей беседы, я точно знаю, как с тобой обращаться, если ты хоть кому-то обмолвишься о моем доме и о нашей встрече, — сказал он и поглядел на часы. — Похоже, время истекло.
Разумный человек не станет отправляться в путь укуренным, потому что в таком состоянии происходит странная вещь — время исчезает. Я не помнил, как вернулся из Кара в Колабу. Что ж, если цель путешествия — само путешествие, то я вообще никуда не ездил.
Как бы то ни было, от тревоги и напряжения я освободился — наверное, потому, что узнал адрес Конкэннона. Оставалось только дождаться полуночи.
Мне захотелось увидеться с Карлой — она меня больше не избегала, но и встреч со мной не искала. Я отправился в «Леопольд», зная, что иногда по вечерам она приходит туда с Дидье, и с плохо скрытым разочарованием обнаружил, что мой друг сидит в одиночестве. Он радостно улыбнулся мне. Я тоже обрадовался, сообразив, что перед визитом к Конкэннону с Карлой лучше не встречаться.
Дидье вскочил и крепко пожал мне руку:
— Ах, как я рад тебя видеть! Где ты пропадал? После вашего разговора с Кавитой я очень расстроился. Ты меня обидел...
— Ты знал о Лизе и Кавите?
— Разумеется. — Он гордо выпятил грудь. — Дидье известны все слухи и все сплетни. Без этого Дидье нельзя.
— Погоди, не о тебе речь. Отвечай, знал или нет?
— Ну... Да, знал. Когда Лиза меня провела, я решил, что она ушла с Кавитой. Уже потом выяснилось, что Кавита была на другой вечеринке, здесь неподалеку.
— А почему ты мне ничего не сказал? Почему она мне ничего не сказала?
— Официант! — окликнул Дидье.
— Не уходи от ответа!
— Ты задал не один вопрос, а два.
— Ты снова уходишь от ответа.
— Ничего подобного! — возмущенно сказал он. — На твой вопрос я отвечу после того, как выпью два бокала чего-нибудь покрепче. Официант!
— Чем могу служить, сэр? — учтиво осведомился Свити.
— Свити, достал уже со своей вежливостью! — огрызнулся Дидье. — Два пива, и похолоднее.
— С удовольствием, — ответил Свити и почтительно попятился.
Дидье взъярился:
— Пошел вон, болван! Тащи пиво быстро!
Свити расплылся в слащавой улыбке и отступил.
— По-моему, злость превращает тебя в настоящего англичанина, — заметил я.
— Сволочи! — воскликнул Дидье. — Они нарочно со мной вежливы, знают, что меня это раздражает. Устроили мне забастовку наоборот. Их вежливость невыносима, а ты же знаешь, вежливость определяет нашу сущность.
— Нет, Дидье, нашу сущность определяет любовь.
