— Ты ошибаешься, Карла, никаких духовных наклонностей у меня нет.
— Есть-есть. Ты просто не знаешь об этом. Это одна из тех вещей, которые нравятся мне в тебе больше всего.
Мы помолчали, слушая плеск волн, взбиваемых ветром, проскальзывавшим сквозь прибрежные деревья.
— Ты же не совсем свихнулся и не думаешь, будто я швырну туда свой пистолет, — сказала она.
— Держи его при себе! — рассмеялся я. — Просто мне кажется, что с меня хватит всякого оружия. Надеюсь, я справлюсь своими руками с тем, что мне уготовлено. И как бы то ни было, у тебя есть пистолет, а мы всегда вместе.
Она хотела покататься, хотя мы оба валились с ног от усталости, и я предоставил ей такую возможность.
Когда мы уже достаточно накатались и она более или менее освоилась с моей обновленной личностью, мы вернулись в «Амритсар» и смыли с себя последние остатки сомнения. Выйдя из ванной, я нашел Карлу в том же халате и на том же месте на балконе, где она была час назад. Она курила косяк.
— Когда ты кидал ножи в воду, ты мог попасть какой-нибудь рыбе по голове, — сказала она.
— Рыбы так же проворны, как и ты, малышка, — ответил я.
— Значит, ты твердо намерен обходиться в дальнейшем без ножей?
— Попробую.
— В таком случае я приветствую это и буду с тобой. Всегда.
— Даже если нам придется покинуть Бомбей?
— В этом случае тем более.
Она задернула шторы, отгораживаясь от наступающего дня, скинула халат и решила опробовать зеркало из старого Салона красоты Ахмеда. И зеркало, и она сама смотрелись очень хорошо. Она включила фанк и подступила ко мне. Ее русалочьи бедра и руки фанково извивались. Я обнял ее. Она обхватила руками мою шею и сказала:
— Давай забудем на время о всяком благоразумии. Думаю, мы это заслужили.
Любовь и вера, подобно надежде и справедливости, — созвездия в бесконечности истины. Они всегда притягивают толпы людей. На открытие кафетерия «Любовь и вера» сбежалось столько возбужденных любителей кофе, что Ранвей позвонила нам и посоветовала прийти чуть позже, поскольку при всей нашей любви и вере мест нам могло не хватить.
Дидье был в «Леопольде», где его обслуживали и радостно оскорбляли сразу два официанта. В зале царило натуральное буйство. Посетители хохотали по любому поводу и увлеченно орали без всякого повода. Мы, к сожалению, не могли принять участия в общем веселье, так как нам надо было идти в другое место.
— Ну давайте выпьем хотя бы по одной, — взмолился Дидье. — В «Любви и вере» не подают спиртного. Вы видели подобное безобразие где-нибудь еще?
— Всего по одной, и уходим, — сказала Карла, садясь рядом с ним. — И никаких дальнейших увиливаний.
— Официант! — крикнул Дидье.
— Думаете, вы единственный посетитель, умирающий от жажды в этом заведении? — пробурчал Свити, шлепая тряпкой об стол.
— Подай выпивку, болван! Мне надо уходить.
— А мне надо жить, — ответил Свити, удаляясь нога за ногу.
— Отдаю тебе должное, Дидье, — сказал я. — Тебе удалось восстановить нормальную обстановку. Никогда еще Свити не демонстрировал такого хамства.
— Когда заявляют: «Отдаю тебе должное», — заметил он с самодовольным видом, — обычно хотят отхватить еще больше.
— Лин настроен очень мирно и безоружен, — сказала Карла. — Сегодня утром он выкинул свои ножи в море.
— Море выбросит их обратно, — отозвался Дидье. — Оно не может простить нам, что мы когда-то выбрались из него на сушу. Запомни мои слова, Лин. Море — ревнивая женщина, в которой нет ничего привлекательного.
К нашему столику приблизился человек со свертком. Это был Викрант, который изготавливал мои ножи, и на секунду я почувствовал себя виноватым в том, что превосходные произведения его искусства покоятся на морском дне.
— Привет, Карла, — сказал он. — Лин, я ищу тебя, чтобы отдать саблю. Она готова.
Он развернул коленкоровую упаковку, и перед нами предстала сабля Кадербхая. В нее были вставлены две золотые заклепки — глаза двух драконов, сцепленных хвостами.
Вещь была превосходная, но я опять почувствовал укол совести из-за того, что совсем забыл о ней со всеми этими перипетиями в горах и горящими особняками.
— Повторяю, — сказал Дидье, — море — ревнивая женщина. Дидье никогда не ошибается.
— Можно отнять у мальчика клинок, но он всегда будет носить его в своем сердце, — произнесла Карла.
— Прекрасная работа, Викрант, — сказал я. — Сколько я тебе должен?
— Я работал исключительно по велению души и потому не возьму ничего, — ответил он, отходя. — Не убей кого-нибудь этой саблей. Счастливо, Карла.
— Счастливо, Викрант.
Подали выпивку, и все уже воздели бокалы, но тут я поднял руку.
— Взгляните-ка вон на ту девушку, — сказал я.
— Фу, Лин, ну не хамство ли привлекать внимание к посторонней женщине, когда рядом...
— Нет, ты посмотри на нее, Дидье.
— Ты думаешь, это она? — спросила Карла.
— Да, никакого сомнения.
— Да кто? — недоумевал Дидье.
— Карлуша, — сказала Карла. — Олегова Карлуша.
— И правда!
Высокая девушка с черными волосами и бледно-зелеными глазами была немного похожа на Карлу. На ней были черные джинсы в обтяжку, черная мотоциклетная куртка и ковбойские ботинки.
