Какое-то время я лежал, всем довольный, и смотрел то на языки пламени, подрагивавшие от легких дуновений из окна, то на слабо колыхавшиеся шторы и эбеново-черные квадраты окон (луна еще не взошла). Незаметно для себя я погрузился в сон и, судя по всему, пару часов мирно спал: я отталкиваюсь от хронологии последующих событий, в которых точкой отсчета служит восход луны, а она выкатилась на небо за несколько минут до полуночи.
Когда начались сновидения, я сразу же ощутил себя глубоко несчастным. Страха не было, но мне казалось, что мир рухнул, дно выбито и кругом лишь горестная пустота. Я знал, где нахожусь, – знал чисто интуитивно, глаза мои ничего не видели. Я был в Скейпе, а Скейп был обителью неизбывной скорби. Всем своим существом, так что кровь стыла в жилах, я чувствовал никчемность жизни. По натуре я не склонен к унынию и ничего подобного прежде не испытывал. Беспредельное отчаяние захлестывало меня, волна за волной, парализуя волю.
Потом в голове начала складываться какая-то словесная форма. Впоследствии я понял: то были слова из одного известного пассажа лорда Розбери о Британской империи. «Замешенная на крови и слезах»… Пустяки, скажете вы, расхожее клише. Но явившиеся из бездны, слова эти воспринимались как чудовищное заклинание. Я услышал в них голос стен, которые окружали меня, и внезапно понял, что Скейп вышел из сердца тьмы. Непросыхающий строительный раствор был замешен на слезах и крови, а строительными молотками орудовала смерть.
Казалось, моему взору открылась пучина невообразимого зла – «невообразимого», говорю я, потому что оно не имело отношения к миру, который я знал. Какая-то стародавняя скверна, по милости Божьей навеки оставшаяся в прошлом. Подробностей я не помню, скорее впечатление… Непроницаемая, тяжелая толща ужаса. Здесь, в этих стенах, в этой комнате, творились черные дела, замышленные в недрах преисподней… злодеяния, бесконечно далекие от обычных человеческих грешков и подлостей. Тяжкий груз былого злодейства подавлял ум и чувства, и, хотя душа моя содрогалась, тело и воля словно оцепенели и я все глубже проваливался куда-то, не в силах шевельнуть пальцем.
Проснулся я от удушья. Не воображаемого, а самого настоящего, физического. Нет, каменная плита не лежала на моей груди, и никто не сдавливал мне горло – я просто не мог дышать. Не скрою, мне стало страшно, и страх лишь усугублял мою беспомощность. Я нашарил рукой звонок, хотел нажать на кнопку, но ослабевшие пальцы не слушались. Тогда я попытался вдавить ее костяшками, но силы в моем кулаке было не больше, чем в пушинке.
Меня охватила паника. Кое-как мне удалось скатиться с кровати. Я лежал на полу с разинутым ртом и хрипел. Луна уже взошла – квадраты окон заполнились бледным свечением. Если бы я смог добраться до них, у меня появился бы шанс глотнуть вольного воздуха.
Я пополз… дополз до окна – и не почувствовал никакого облегчения. За окном стояла тихая лунная ночь, я видел зеленый холм и спящих овец на склоне. Я знал, что надо дотянуться до подоконника, втащить себя на него и высунуть голову наружу, но сил не было. Ужасная комната не пускала меня, зажала, словно в тисках, окружила завесой удушья, и я не мог проникнуть за нее, хотя от свободы меня отделяла всего пара дюймов.
Я чувствовал, что умираю, что еще несколько секунд – и на полу будет лежать мой труп… Тут я заметил тонкую полоску лунного света возле террасной двери, которую Тисл оставил открытой. Превозмогая себя, я устремился к ней, как утопающий к спасательному кругу. Я плохо помню этот жуткий миг, но, должно быть, я дополз до двери: явившийся на зов Тисл нашел меня на пороге.
Да, каким-то чудом звонок все-таки зазвонил, и Тисл, по его словам, пулей слетел вниз. Значит, между моим пробуждением и его появлением прошли считаные минуты… Меня отвезли в деревенскую больницу – лишний час оставаться в этом доме было бы невыносимо. В итоге я почти все лето проболел, и дело не в сотрясении, о котором я уже и думать забыл, а в странной вялотекущей лихорадке, заводившей в тупик моих докторов.
Объяснение?.. – задумчиво произнес Лейтен, завершив рассказ. – Выбирайте любое, какое вам больше нравится, мне сказать нечего. Можете считать, что причина в травме головы и особенностях моей нервной системы, хотя я никогда не причислял себя к неврастеникам. Можете согласиться с точкой зрения Харрелла – что по воле Провидения мне суждено было стать той искрой, которая воспламенила древние злые чары, замурованные в стенах Скейпа.
– А что сталось с Лейси? – спросил Пекуэтер.
